Змей книги бытия

В эту эпоху раздалось лишь два голоса, возражавших против чрезмерной строгости, вошедшей в обыкновение: медика Иоганна Вира, или Вируса, и протестантского пастора Бальтазара Беккера.

Вир в своем трактате «De Lamiis» [363] и, особенно, в своем большом произведении о «Дьявольских наваждениях и обманах» [364] , утверждает, что колдун — это не преступник, которого следовало бы сжечь, а больной, подлежащий лечению. Суждение тем более редкостное и неожиданное, что Вир не оспаривает ни власти демонов, ни реальность колдовства. Этот благородный мыслитель вызвал всеобщий вопль негодования: доказывать безумие колдунов — не означало ли это открыто встать на их сторону?.. К тому же он был учеником и другом Корнелия Агриппы, автора «Оккультной философии»: еще один повод для подозрений. Одним словом, намекали на то, что он защищал pro domo et patria [365] и сам был приспешником Ада.

363

Basileae, 1577, in-4.

364

Geneve, 1579, in-8.

365

свой дом и родину (лат.).

Боден тотчас же опубликовал, вслед за «, Демономанией», «Опровержение взглядов Иоганна Вира» [366] ,которое начинается так: «По окончании сего произведения и перед тем, как отдать его в печать, Печатник, которому я дал это поручение, прислал мне новую книгу «De Lamiis»медика Иоганна Вира, где он защищает колдунов… Что дало мне возможность ответить ему не из ненависти, а, во-первых, во имя Господа, против коего он ополчается. Во-вторых, дабы опровергнуть взгляды иных судей, которых сей человек заставил изменить свои взгляды и сим похваляется, кичась тем, что добился этого своими книгами, благодаря чему ряды самых отъявленных колдунов ныне расширяются [367] , и называя палачами тех судей, кои отправляют их на костер: что меня чрезвычайно удивляет, ибо подобное мнение должно принадлежать человеку весьма невежественному и весьма злобному. Однако же Иоганн Вир показывает своими книгами, что он вовсе не невежда, и даже лекарь, и, тем не менее, он учит в своих книгах множеству чародейств, достойных порицания… что я не мог читать без отвращения» [368] . Далее необходимо видеть, с каким высокомерием Боден отсылает его, «коновала», не способного к высшей теологии, к «ипостаси мочи»!

366

Paris, 1587, in-4.

367

Таким образом, уголовное право было подвержено в это время странным «перебоям»; но именно в эту эпоху и, особенно, в начале XVII столетия, было сожжено, возможно, больше всего колдунов.

368

Стр. 238–239.

Глас бедняги Вира вопиял в пустыне! Примерно столетие спустя Бальтазар Беккер в своем «Волшебном мире» [369] подхватил и подчеркнул, во имя Иисуса Христа и милосердия, тот самый тезис, который Вир отстаивал во имя физиологии и медицины: он тоже не имел успеха. Беккера обвинили в том, что он отрицает существование Дьявола; случай наделал много шума… По настоянию своих же единоверцев, он был освобожден от обязанностей священника своими голландскими коллегами, собравшимися по этому поводу на синод.

369

Голландское произведение, переведенное на французский язык (Amsterdam, 1694,4 vol. in-12).

Отрицая a prioriсаму личность колдуна, Беккер пошел еще дальше: лучше бы он придерживался взглядов Вира. С тем, что адепты гоэтии — безумцы, я соглашаюсь в большинстве случаев; но это, прежде всего, зловредные безумцы. Нам известны страшные слова председателя суда присяжных: «Если мономания — болезнь, то, когда она приводит к преступлениям, карающимся смертной казнью, ее следует лечить на Гревской площади».

Многие сочтут это средство немного радикальным… Со своей же стороны, я полагаю, что человеческое правосудие не может и не должно преследовать кого бы то ни было по обвинению в колдовстве [370] ; но процесс маршала де Рэ скоро предоставит нам пример чудовищных преступлений, для которых колдовство служит иногда прикрытием; вне всякого сомнения, долг человеческого правосудия — расследовать эти преступления и находить их виновников.

370

Дело не в том, что я оспариваю ответственность колдунов в отдельных случаях и, в особенности, криминальный характер порчи; но я не признаю компетенцию судьи в вопросе чистой магии.

Чтобы справедливо судить о жестоком средневековье и беспощадных судах, переживших его на несколько столетий, необходимо знать, до каких пределов могло распространяться злотворное влияние тех, кого они преследовали под именем колдунов. Хорошо понять обряды, свойственные некромантам, и озарить ярким светом тьму Черной магии; определить долю вымысла и истории, воображения и реальности; трезво оценить злодейство и глупость этих эксплуататоров общественного легковерия, которые часто обманывали первыми самих себя; значение их оружия, порой иллюзорный, а порой действенный характер их махинаций — это более трудная задача, чем можно было бы себе представить.

Рассудительность, проницательность и специальные знания, которые необходимо здесь применить, превращают ее в весьма деликатную проблему… И, не оправдывая пыток, всегда жестоких и достойных осуждения, лишь немногие эрудиты смогут понять и признать, что виновники колдовства заслуживали, по большей части, если не костра, то, по крайней мере, эшафота.

Не уместно ли, впрочем, сослаться, в оправдание безжалостных судей, на панику населения, выступавшего в роли пособника, и обскурантизм столь прискорбной эпохи? Это двойное смягчающее обстоятельствоповлияет на приговор беспристрастной истории, когда все документы высшего процесса будут окончательно собраны и классифицированы, а советники и прокуроры предстанут, в свою очередь, перед судом потомства.

Несомненно, следует сожалеть о казни множества невиновных, немало из которых было раздавлено колесом слепой Фортуны!.. Растерянность обвиняемых, глупость свидетелей, недостаточная криминалистическая подготовка, слишком часто поверхностное и отданное в неспособные или предвзятые руки: всё способствовало тому, чтобы сделать иллюзорной ту безопасность, которой любой справедливый законодатель всегда старается окружить беззащитного обвиняемого. Сколько раз этот последний, преждевременно признанный виновным, становился жертвой личной жестокости прокурора или коллективной недобросовестности предубежденных судей!

Впрочем, в вопросе колдовства обычная процедура более не надевала на следственных судей свою спасительную «узду» и не обеспечивала подсудимому гарантию благодетельной рутины: это было исключительное преступление!Судьи получали дискреционные полномочия, и часто их юрисдикция заранее объявлялась верховной и не подлежала обжалованию. Так было в 1609 году, когда король Генрих IV делегировал гг. д’Эспанье, Председателя Парламента Бордо, и советника де Ланкра «для розыска колдунов в Лабуре и окрестных землях… Дабы они могли вершить и завершить верховный процесс, невзирая на любые опротестования и обжалования» [371] . Так было и в 1634 году, когда король Людовик XIII, страстно желая удовлетворить злобу кардинала, предоставил неограниченные полномочия господину Лобардемону, для того чтобы он поехал в Луден и расправился с неукротимым кюре де Сен-Пьером — Юрбеном Грандье.

371

Pierre de Lancre, Inconstance,etc… (Aduertissement).

С другой стороны, подобные криминалисты-демономаны вознамерились сформулировать в своих сочинениях Кодекс фанатизма [372] . Неслыханная вещь! Эти невероятные постановления принимались бальи, парламентами, церковными или смешанными судами как имеющие силу закона.

То была победа бредовых предрассудков над справедливостью и здравым смыслом; то был апофеоз произвола, попирающего право.

Возбуждаемое ошибочно или справедливо малейшими уликами, общественное осуждение указывало пальцем на подозреваемых — и последние могли считать себя заранее обреченными на неизбежную казнь на костре.

372

Я намекаю, в первую очередь, на книгу Боге (уже упоминавшуюся), переиздания которой осуществлялись с необычайно для этой эпохи частотой: Discours execrable des Sorciers, avec six aduis en faict de Sorcellerie, et vne instruction our vn luge en semblable matiere: par Henri Boguet, Dolanois, Grand luge en la terre de Saint-Oyan de Ioux, dicte de Saint Claude au comte de Bourgongne, n’estant ce que l’autheur a cydevant mis en lumiere sur le meme suiect, qu’un eschantillon de ce qui est traitte en ce liure (3 ^eedition) (Рассуждение о колдунах, с шестью сообщениями о фактах колдовства и наставлением для судьи в подобном вопросе: написано Анри Боге, из Доля, великим судьей в земле Сент-Уан-де-Жу, прозванной Сен-Клод, в графстве Бургундия, всё, что автор опубликовал прежде на ту же тему, является лишь образчиком того, о чем трактуется в этой книге, 3-е издание). A Lyon, chez Pierre Rigaud, 1610, fort vol. in-8.

Это единственное полноеиздание данной книги, которое давно признано авторитетным.

Все это печальное положение вещей, по-видимому, больше связано с самим временем, чем с людьми… Каковы бы ни были эти беды и сколько бы колосьев чистейшей пшеницы ни легло под серп вместе с плевелами, не будем необдуманно предавать анафеме судей былых времен: они считали себя обязанными «прижигать» каленым железом повсюду процветающую и возрождающуюся «проказу»; свою миссию эти жуткие «хирурги» выполнили; и завершение этого произведения станет, я думаю, конечно же, не их оправданием, но, несомненно, их уважительным извинением.

Истина обязывает нас признать, что колдовство запрещалось во все времена законодателями всех народов и повсюдунаказывалось с величайшей строгостью. Приведем основные примеры.

«Вендидад-Саде» [373] запрещает под страхом самых суровых наказаний обряды вызывания и волшебства. Эта сакральная книга приписывает их изобретение Яшу, врагам Зороастра. Если верить Франсуа Ленорма-ну, аккадские жрецыучили еще задолго до этого теократа искусству предотвращать порчу и отсылать ее обратно, путем своеобразного возвратного удара, на голову наславшей ее колдуньи: «Пусть она умрет, а я останусь в живых!..» — такова была формула отражения [374] .

373

Vendidad-Sade, I, pages 52–56.

374

La Magie chez les Chaldeens,Paris, 1874, in-8, pages 55–56.