2028

Я остановился, держа мешок в руках. На мгновение мне показалось, что взгляд Григория изменился, наполнился доверием. Он потупил глаза, видимо, обдумывая сказанное, и я даже почувствовал какое-то облегчение. Спала та озабоченность в его движениях, тот слепой запал, с которым он яростно нас шантажировал. Даже безумие покинуло его глаза, которые на миг налились признаками рассудка и рациональности. И когда рука студента, в которой он держал своё оружие, медленно стала опускаться, я медленно положил мешок на место, словно отзеркалив его движение. И тут Андрей в одном прыжке преодолел оставшееся между ним и Григорием расстояние. Охранник влетел в него, когда Григорий очухался. Услышав рядом с собой звон приближающегося шага, студент вскинул руку с пистолетом, намереваясь выстрелить, но сделать этого не успел. Кулак охранника саданул его по челюсти и от удара студент выронил пистолет. Потом Андрей повалил его на пол и скрутил руки за спиной. Один из караульных подбежал к валявшемуся Григорию и в спешке подобрал его пистолет. Сам Григорий, вновь впав в безумство, кричал и яростно извивался под охранником.

— Нет! Пустите! Гады! Нет! Не хочу! Пусти меня! Не буду! — он брыкался, пытаясь вырваться из цепкой хватки охранника. И у того не получалось его усмирить, уж слишком буйным сделался Григорий. Андрей, сильно прижимая коленом шею студента, крикнул:

— Павел, помоги!

Я кинулся к нему и вдвоём мы скрутили Григория, после чего подняли и повели к караулке. Другие студенты с интересом шли следом, внимательно следя за нами. Открыв дверь, мы завели скрюченного студента внутрь, стянули с него рюкзак и усадили на стул.

— В тумбе верёвка. Вытащи! — приказал мне охранник. Я открыл тумбочку и достал оттуда верёвку. Вдвоём мы связали вышедшего из себя, уже почти невменяемого Григория, обвязав его туловище вместе с руками вокруг спинки стула. — Вот так. Посиди-ка пока так. — Андрей вытащил рацию и проговорил: — Виктор Петрович, срочно в караулку! И ректора позовите тоже!

Я стоял позади него и через плечо охранника наблюдал за тем, как Григорий впадает в отчаяние. Поняв, что вырваться уже не получится, он завыл, а через некоторое время и вовсе заплакал, всхлипывая увлажнённым носом. Зрелище это вызвало во мне сочувствие вперемешку с лёгким отвращением, будто передо мной сидел на стуле душевнобольной.

Спустя некоторое время в караулку пришли ректор и Виктор Петрович. Последний, отогнав лишних от входа, запер дверь на ключ. Меня, возможно, прибывшие не заметили сразу, либо не сочли нужным прогонять отсюда. Андрей кратко рассказал о случившемся инциденте. Ректор, слушая его рассказ, то и дело поглядывала на Григория. Тот переменился, стал подозрительно спокойным и смиренно сидел на стуле, связанный верёвками. Когда охранник окончил, Виктор Петрович подошёл к столу, за которым сидел Григорий, облокотился на него и спросил:

— Так, а теперь ты объяснись, что за балаган ты тут устроил? — лицо старого охранника озаряла горящая на столе свеча, и в багровом свете морщинистые складки отдавали мрачными тенями.

Григорий молча посмотрел на него, потом осмотрел остальных, что окружили стол. Я стоял рядом с Андреем, внимательно наблюдая за студентом. От прошедшего безумия не осталось и следа, даже глаза, немного заплаканные, выглядели вполне адекватными.

— О чём это вы? — исступлённо спросил Григорий.

— Ты тут не придуривайся, — грозно сказал Виктор Петрович. — Ты что учинил в вестибюле?

— Я не понимаю… — всё также недоумённо отвечал студент, и, глядя на него, на его лицо и глаза, мне почему-то показалось, что тот действительно ничего не понимает.

— Не понимаешь? — кивнул Виктор Петрович, после чего вытащил из кармана пистолет, стукнул им о стол и пододвинул к студенту. — И это ты, видимо, тоже не понимаешь? Ну так давай тебе немного освежу память. Во-первых, ты без чьего-либо ведома проник в хранилище и украл вещи, что в рюкзаке – мы ещё глянем. Во-вторых, ты пробрался ещё и в оружейную и украл пистолет. И, в-третьих, этим самым оружием ты грозился застрелить одного из караульных и пустить пулю себе самому. И теперь самое главное – ты намеревался выбраться наружу, сбежать. Что из перечисленного мной тебе до сих пор не ясно?

Виктор Петрович вновь облокотился о стол, смерив жёстким взглядом физиономию студента. Под напором этих железных глаз Григорий обмяк. Он глядел на лежащий перед ним пистолет и тихо покусывал губы, виновато опустив свою голову.

— Григорий, — сказала ректор мягким тоном, — ты совершил неадекватный поступок, грозился убийством и самоубийством, а это никак нельзя оценить рационально. В нынешней ситуации мы вынуждены проявлять повышенную бдительность и следовать строгим правилам. Своими действиями ты мог навлечь на всю нашу общину неприятности. Мог подставить под смертельную опасность не только жизни других, но и свою тоже. И мы хотим знать, чем вызвано такое поведение?

На какое-то время в караулке воцарилась тишина. Все стояли и внимательно смотрели на Григория, ожидая его ответа. Студент мялся, крутил головой из стороны в сторону, видимо, что-то обдумывая, но долго тянул с ответом. Он поджимал губы, снова и снова кидал взгляд на оружие перед собой, но не решался поднять голову и посмотреть на кого-либо. Однако у Виктора Петровича кончилось терпение.

— Раз такое дело, то в связи с совершёнными действиями, угрожающими всеобщей безопасности, за которые ты не хочешь держать ответ, мы тебя изолируем. На неопределённое время, — строго проговорил старый охранник.

— Не надо. Не надо изолировать меня! — вдруг вспрыснул в слегка возбуждённом тоне Григорий. — И не надо меня наказывать, пожалуйста! Я не хотел всего этого! Я не специально.

— Тогда расскажи нам, что подтолкнуло тебя на этот поступок, — так же спокойно спросила ректор.

Григорий посмотрел куда-то в сторону, прикусил губу, зажмурился, но всё-таки нашёл в себе силы и сказал:

— Тени…

— Что? — недоумённо спросил Виктор Петрович.

— Тени… — повторил Григорий, сокрушающимся взглядом посмотрев на него. — Они живые. Они бродят по коридорам, когда наступает ночь. Они вылезают из темноты, появляются там, где есть свет, и следят. Следят. Постоянно следят…

— Что ты мелишь? — процедил Виктор Петрович.

— Я не вру, и не придумываю… Они действительно существуют. Я их видел. Не один раз. Они выходят ночью, даже, бывает, забредают к кому-то в аудиторию, и тем начинают сниться всякие кошмары.

Все слушали, что он говорил, а во мне словно всё перевернулось. Я стоял, как вкопанный, не упуская ни единого его слова. Глаза мои расширились, и они не сползали с лица этого несчастного. Врёт ли он? По нему не было видно, что он врёт. По его осунувшемуся, бледному лицу, по которому выступала испарина. Он говорил о них, а перед моими глазами вновь сгустилась чёрная субстанция, без лица; с глазами, которых нет, но которые ощущаются внутри, в самой душе. Этот холодный, по-могильному леденящий взгляд. Как он может врать, если и я их видел? Одного из них. А может, мы оба просто сошли с ума?

Но Виктор Петрович ему не поверил.

— Скажи мне: ты больной? — спросил он у студента, а потом обратился к ректору: — Он состоял где-нибудь на учёте? У него справка какая-нибудь была?

— Я не вру! Я говорю правду! Вы меня спросили, и я вам ответил. Поэтому я решил сбежать. Поэтому я пытался вырваться наружу. Я не могу больше оставаться здесь, в этих стенах. Я постоянно ощущаю, как кто-то наблюдает за мной, — отчаянно проговорил Григорий.

— Ты просто сошёл с ума, — заключил Виктор Петрович. — В общем так – изолируем его. Нужно приставить к нему кого-нибудь, чтобы не сбежал.