2028
Шрифт:
— Нет! — ещё отчаянней. — Я не уйду в изоляцию!
— А вот это уже не тебе решать, — ответил Виктор Петрович.
— Если вы меня изолируете, тогда я сделаю что-нибудь с собой! Я убью себя! — задребезжал Григорий.
— Григорий, успокойся. Послушай меня, — начала ректор, положив на его плечо руку и стараясь успокоить. — Сейчас ты явно не в себе. Ты встревожен, твой рассудок расшатан. Всё это вследствие пережитых событий последних лет. Понимаешь? Всё, что ты пережил, тем более в последние дни, когда каждый из нас сейчас не чувствует себя в безопасности, – оказывает влияние на твою психику. Тебе нужно просто успокоиться и прийти в себя. Никто не будет изолировать тебя ото всех в том смысле, в котором ты это представил.
Григорий посмотрел на неё, как-то жалобно, от чего у меня к горлу подступил ком.
— Почему вы не хотите мне верить? Неужели вы их не видите? Вам не снятся кошмары? Вы ничего не чувствуете, что ли? — Он посмотрел на каждого, и его ищущий взгляд остановился на мне. Его глаза искали поддержку. Григорий смотрел на меня, видимо, вспомнив мои слова у дверей. На миг его глаза загорелись надеждой от того, что я сейчас скажу те же самые слова, которые я произнёс тогда. Но прождав слишком долго и не услышав их, Григорий сказал: — Ты же сам мне сказал, что видел что-то. Что-то необычное.
На мгновение образовалась тишина. Все: и ректор, и Андрей, и тем более Виктор Петрович пристально глядели на меня. Под их вниманием мне стало неуютно. Что мне сейчас сказать? Правду? Что я тоже видел живую тень, от которой кровь стыла в моих жилах? Встать в одну позицию с Григорием, и тем самым повесить на себя клеймо ещё одного сумасшедшего? С другой стороны, где уверенность в том, что взору моему было явлено что-то действительное, правдоподобное, а что это не сформированный воспалённым воображением мираж? Я не знал этого, и потому не решился рисковать.
— Не понимаю, о чём ты говоришь… — сказал я тихо, стараясь отвести глаза в сторону, не смотреть на Григория. Но я всё равно ощутил его разочарование. Ощутил своей кожей, что ли.
Виктор Петрович посмотрел на студента и сказал:
— Похоже, ты единственный, кто связан с какой-то мутью. Тебе что-то привиделось, и ты решил устроить балаган, раскачивая умы и будоража всем нервы. Сейчас подобное недопустимо. А посему тебя отправят на бессрочную изоляцию, пока вся неадекватность не выветрится из твоей головы.
Эти слова звучали будто приговор. Словно преступника, чья вина толком и полностью не была доказана, отправляли на казнь, и шанса на справедливость больше не оставалось. Григорий не ответил, лишь молча уткнул глаза в пол да так и сидел на стуле. Ректор сочувственно вздохнула, а Андрей посмотрел на меня. В его глазах я увидел какой-то укор, но в то же время и понимание того, почему я решил промолчать.
— Куда тебя отправить – мы решим чуть позже. А пока – посидишь здесь под присмотром Андрея, — заключил Виктор Петрович. — И надеюсь, что ты не учинишь ещё какую-нибудь глупость. Поверь, сейчас нам это ой как не нужно! Посиди, подумай. Ректор права – это не совсем изоляция. Ты будешь на какое-то время отстранён от всех работ и лишних контактов с остальными. Думаю, никто сейчас здесь не против.
Все промолчали, тем самым выражая своё согласие.
— Вот и славно. Думаю, мы закончили. А ты, Павел, возвращайся на пост. Твоя смена ещё не окончена.
На стене было холодно. Промёрзлый ветер проникал под одежду и нещадно кусал за кожу. Я поёжился, обнимая себя руками, потирая по локтям и звонко выдыхая через респиратор. Находясь возле столба, на котором был закреплён горящий факел, я не ощущал тепла.
А может, мне было холодно не из-за ветра, а из-за отсутствия совести? Я вновь, уже какой по счёту раз вспоминаю тот разговор в караулке. Это был настоящий допрос, который смог бы сломать кого угодно. Виктор Петрович был жёсток, прямолинеен, и его слово способно решать судьбы многих. Он пользовался большим авторитетом среди высшего звена, и практически
полностью организовывал всю нашу жизнь в этих стенах. Да, формально главенствующее место занимала ректор, но последнее слово всегда было за старым охранником. Одни его уважали и восхищались им, а другие боялись и в тайне недолюбливали.Справедливо ли был наказан Григорий? Ведь он не врал, этот обезумивший от страха, несчастный парень. Он говорил правду. Но вопрос был в том, является ли его правда объективной вещью, имеющей место в реальной действительности, или же это всё коренится в его голове, создавая иллюзии и обманывая его сознание. Если это плоды его воображения, то он просто обезумел. Как и многие здесь; как и я, чей рассудок отравлен страхом из-за постоянных кошмаров, что приходят сюда по ночам, забредают в наши аудитории и проникают в наше сознание. И от этой мысли меня начинает кидать в дрожь. Если это правда, и все мы постепенно сдаём позиции, то сколько же мы сможем продержаться ещё, пока сами от страха не откроем двери нашему врагу, реальному и смертоносному. Тому, кто не пощадит никого.
Я старался копать как можно глубже, рассуждать, наверное, преследуя одну простую цель – оправдать себя. За то, что промолчал тогда, хотя оба мы были в одной лодке. Просто он не выдержал и у него сдали нервы, а я всё ещё держусь. Пока.
— А что там случилось сегодня утром, в вестибюле? — спросил один из студентов, что стоял через одного от меня.
— Да какой-то парень пытался выбраться наружу, — ответил ему другой. — Прикинь, он забрался в хранилище, спёр оттуда вещи, рюкзак, да ещё пистолет прихватил. И угрожал им дозорным, чуть не подстрелил парочку. Мне Стёпка рассказал вот. Тот чудак его на прицеле держал.
— Вот придурок… — прогудел сквозь респиратор студент.
— Да конченый какой-то. Его изолировать хотят, вроде.
— Ну и правильно. А я бы вообще его выставил взашей вон, за стены. Так рвался наружу – пусть уматывает, куда хочет. Нам такие неадекваты тут к херам не нужны.
— Вот-вот, — согласился его собеседник.
Я стоял и молча слушал. И мне почему-то хотелось и согласиться, и в то же время заступиться за этого бедолагу. Несомненно, парень заработал себе репутацию. Теперь о нём будет знать весь университет.
Так мы стояли довольно долго. Впереди расстилалась белая мгла, сквозь которую с трудом сочился дневной свет. Видно не было ничего. Странно, раньше я всё думал, какого это – быть слепым? Мира перед глазами нет, одна сплошная пелена и пустота, но в то же время всё вокруг существует и вполне реальное. Протяни руку наощупь и ты дотронешься до его маленькой частички, до кусочка этого мира. И вот сейчас мы, стоя здесь, не видим ничего, только сплошную серую завесу, за которой прятался новый мир, с его новыми «жителями». И, подобно слепцу, что протянул руку и нечаянно обжёгся, мы также рискуем получить увечье, если не будем соблюдать осторожность. Многие ещё вначале, не сумевшие обуздать свой страх, ушли наружу и больше никто о них ничего не слышал. Смогли ли они выжить там? Смогли ли найти кого-нибудь: родных, друзей, просто незнакомых людей? Или же погибли в этой новой среде, в которой человеку отныне нет места. Как тот, который всё-таки смог доковылять назад и умереть не среди тумана, а среди своих.
Как же здесь было красиво когда-то, особенно весной. Я водил глазами по горизонту впереди, воображая себе эту аллею с тремя уходящими вдаль дорогами, деревья, тянущиеся ветвями книзу, а дальше – огромное белое здание, университетскую общагу. Я всё гулял глазами и воображал себе старый мир, и вдруг мой взор зацепился за что-то. Я пригляделся, чуть сощурившись. Среди текучей мглы проступали очертания чьего-то силуэта, чуть поодаль и справа. Не так далеко от стен нашего университета, но и не близко. Силуэт таился в завесе и словно прорезал её, показываясь моему взору. Туман обступал его, как горящий факел.