2028

— Плюнь этим вещам в морду и пошли их на хер. Они нематериальны, абстрактны, и тебе, на самом деле, никакого вреда не смогут принести. Всё дело в том, что мы многое накручиваем себе, раздуваем слона и придумываем себе новые проблемы. — Я осушил бутылку наполовину.

— Да? А как быть с кошмарами? — спросил Владислав, потом окинул взором зал. — Посмотри, все только и думают о них. Все разговоры только об этих кошмарах. Никто здесь больше не смеется и выше второй октавы не молвит. Это так, немного закручено, но смысл, думаю, ты понял.

— Кошмар закончится, стоит только открыть глаза, — ответил я.

— А потом он снова приходит. И снова, и снова, и снова…

Владислав повторял это, снова и снова, и я молча смотрел на него, и горечь разгорелась во мне. Даже он, творческий человек, вечно чем-то воодушевлённый, верящий в надежду и живущий ей, сейчас был похож на цветок, что медленно сгибался без солнечных лучей, постепенно засушиваясь и увядая. Что-то неотвратимо завладевало разумом всех здесь находившихся, их душами. И они, не в силах понять, в чём дело, не видя этих силков, постепенно чахли под их неотступной властью. Страх всё же проник внутрь нашего сознания и поселился там, растекаясь как мазут. И неизвестно было, откуда этот страх источался, где был его источник: то ли мутанты извне способны вселять его ментально, тем самым ослабляя нас перед новым нападением, то ли…

Я не успел додумать свою мысль. В коворкинг пришёл Андрей в сопровождении двух караульных: я понял это по свисающим за их плечами автоматам. Охранник остановился по центру, осмотрел всех и громогласно объявил:

— Через пятнадцать минут общее собрание в главной аудитории. Быть всем безоговорочно!

Я поднялся со скамьи, держа наполовину опустошённую бутылку у себя в руках.

— Что-то случилось? — спросил я.

Андрей посмотрел на меня, потом немного прошёлся и сказал:

— Случилось. Кто-то вновь пробрался в хранилище. Часть оружия пропала.

Глава 7. Пропажа.

Просторная аудитория постепенно заполнялась приходящими студентами. Они занимали спускавшиеся длинными рядами продольные столы. Лица приходящих были полны непонимания, сонливости и даже раздражения; раздражением были наполнены и немногочисленные голоса. Внизу, по центру аудитории, возле стены с опущенным большим белым полотном, на котором раньше прожектором показывались различные видеоматериалы, стояли ещё столы; за ними, обратившись к заполняющимся рядам лицами, восседало руководство: представители различных кафедр, технического персонала, зоны плантации, а по центру – ректор. Начальство молча наблюдало, как поток вновь приходящих рассеивается по свободным местам; гомон голосов заливал здешние стены и высокий потолок. Сидя на одном из рядов возле стены, прижатый, я смотрел на восседающую профессуру снизу и на миг ощутил укол ностальгии: мне казалось, что сейчас будет происходить научная конференция, на которой мы будем обсуждать серьёзные темы из разных сфер. А потом лучшего из нас наградят почётной грамотой и сделают качественное фото; его опубликуют в сети, и чувство гордости за сотворённый небольшой вклад в научное поприще заливает всего с ног до головы. Однако, всё это лишь фантазии.

Только сейчас я ощутил действие огненной мантры, которую принял некоторое время назад. В голову ударило, по телу разлилось тепло, и я почувствовал себя жаворонком, стремящимся расправить свои крылья и с сильным взмахом взлететь вверх, куда тянуло мою душу. Я повернулся и сел спиной к стене, положил руку на парту, и если бы рядом не сидел сосед, то закинул бы ещё и ногу на скамью. Пока студенты приходили и было свободное время, я осмотрелся. С моей стороны и с противоположной на стенах висели фотографии в чёрных рамках: на них были запечатлены различные деятели искусств, политики, важные делегаты из других стран. Когда-то эти фото выглядели достойно, гордо украшая огромную аудиторию напоминанием о важности и профессионализме просветительской деятельности университета в сфере межкультурного и межнационального сотрудничества. Сейчас же большинство фотографий потускнели, почернели, представляя собой лишь тень того славного и великого детища. Их оставляли висеть здесь, как стоять и находиться всё остальное, видимо, чтобы хоть в этом просторном зале всё ещё не умирал тот университетский дух, который некогда пропитывал собой здешние стены. Синие полы снизу оставались синими; стены сохраняли свой прежний цвет. Техперсонал уделял уходу за этой аудиторией больше времени и сил, и даже стоявшие на каждом столе керосинки – по две с обеих сторон – не портили собой общего впечатления, они были тоже вычищены и выглядели как новые.

Мне нравилось находиться здесь в те немногочисленные мгновения, когда устраивали общий сбор. Причины для этого были разные, и хоть нынешняя была внезапной и тревожной, я всё равно испытывал определённое наслаждение. И сейчас, в лёгком и приятном опьянении, оно чувствовалось острее.

Наконец, когда последние студенты зашли внутрь, размещаясь уже не за столами, а на ступенях рядом с ними, где было свободно, двери закрылись и вниз с противоположной от меня стороны спустился Виктор Петрович в сопровождении Андрея. Поисковик вышел к центру, небрежно положил – почти бросил – рацию на стол, за которым сидело наше начальство, окинул всех сидящих взглядом и без лишних предисловий начал:

— Ситуация у нас следующая: часть оружия, немалая часть, была вынесена из хранилища и спрятана неизвестно где. Кто и как, а главное – зачем? – мы не знаем. Думаю, ни для кого не является секретом, зачем в нашем хранилище находится такое количество оружия и для чего мы его используем. Подобный инцидент вызывает не только настороженность, но и всецелую озабоченность, если даже не тревогу. Тем более с учётом нынешних обстоятельств. — Виктор Петрович замолчал и скрестил руки на груди, осматривая всех. В большой аудитории повисла тишина, не было слышно ни единого шороха, будто все были намертво привинчены к своим местам. Никто не шептался, даже когда старый охранник закончил. Выдержав паузу, он продолжил: — Уверен, каждый из вас понимает всю сложность нашего положения. Все те меры, которые мы ужесточили, направлены на то, чтобы сохранить стабильность здесь. Чтобы мы могли выстоять в этот сложный период. Но данный случай наталкивает меня на не очень хороший прогноз, если всё это заранее не разрешить. — Виктор Петрович сделал шаг вперёд, облокотился о стоящий перед ним стол руками, смотря не на сидящих за ним, а наверх. — Поэтому тому, или тем, кто сделал подобное, настойчиво советую немедленно встать, сказать, где оружие и вернуть его. Если это будет сделано сейчас, здесь, на добровольной основе, то тяжесть наказания будет смягчена. Этот человек, или группа лиц, должны будут пояснить мотив своего поступка и принести, как минимум, раскаяние за него. За ту непозволительную безответственность, с которой они пошли на это.

Охранник снова замолчал, выдерживая паузу; в аудитории вновь сгустилась тишина – плотная, в которой медленно наэлектризовывается воздух. Я почувствовал это, почувствовал кожей. Сидевший рядом со мной студент как-то нервно теребил себя за щёку. Может, это был он? Он взял оружие, вынес его и спрятал, а сейчас сидел, чуть ли не ёрзая на месте, чувствуя страх и испытывая огромную неуверенность, чтобы встать и признаться в этом. Я бы и сам не смог сделать это, тем более когда Виктор Петрович пронзительно шныряет своими серыми, волчьими глазами по заполненным рядам, а его голос отдавал строгим железным тоном. Его все слушали, внимали ему, и никто не осмелился издать и звука. Сидевшая за столом профессура тоже молча смотрела на проступающие кверху ряды. Они прорезали поток студентов впереди пристальными взглядами. Будто бы сейчас был итоговый экзамен, и они тщательно выслеживали тех, кто полез за шпаргалкой.

Ответа так и не последовало. Виктор Петрович как-то недобро улыбнулся: едко, зло. Он сделал шаг назад и сказал:

— Что ж, хорошо. Я уверен, что этот кретин, — охранник сделал интонацию на последнем слове, — сейчас находится здесь. Он думает, что сможет остаться в тени, но ошибается. Уверен, среди вас есть и те, кто знает об этом человеке, но не хочет говорить об этом. Возможно, думает, что это будет уже донос, крысятничество, но я вам так скажу: укрыть говнюка будет считаться большим преступлением. Это будет уже соучастие в преступлении. И за это тоже придётся нести ответственность.

— Виктор Петрович, — раздался за охранником голос ректора. Она обратилась к нему со спокойным, дипломатическим тоном, — несомненно, это происшествие несёт за собой огромную опасность, а поступок является вопиющим нарушением правил нашей общины, по сути – посягательством на всеобщую безопасность. Но следует соблюдать умеренный такт в отношении…

— Да плевать я хотел на этот такт! — оборвал ректора охранник. — Как и на этикет, и на нормы приличия! Давайте уже будем смотреть правде в глаза и называть вещи как они есть, а людей, которые совершили преступление, тем самым подвергнув всех нас большой опасности, – соответствующей терминологией. Сейчас не время для так называемой «университетской этики».

— Я согласна – ситуация сложная, и она подталкивает к оперативному решению проблемы, — ответила ректор. — Но опять-таки повторюсь: нам нужно проявлять хоть какую-то сдержанность в риторике. В противном случае мы можем обменяться оскорблениями, а тот, кто совершил преступление, так и останется не найденным.

— Я вам не дипломат, и не политик, уважаемая ректор, — обратился к ней Виктор Петрович. — В мои обязанности не входит соблюдение этики. Я вообще считаю, что эта вещь является вторичной в подобных ситуациях. А тем более, когда стоит вопрос самого нашего существования. Если у дипломатии было время – оно было в прошлом, когда было между кем договариваться. Сейчас же мы с вами одни, договариваться не с кем. Те твари, которые штурмуют наши стены, клали на любую дипломатию, на этику тоже. Для них понятен только один язык – грохот выстрелов. Они их останавливают, пули их останавливают. Это и играет значение в нынешней ситуации. Поэтому, — он сделал шаг вперёд. — спрашиваю ещё раз, и пока делаю это по-хорошему: кто из вас взял тайком оружие из хранилища? У вас есть возможность сейчас вернуть его, всё исправить. Признайтесь и закончим с этим.