90 миль до рая

Эрнесто… Он был создан для дальних странствий и опасных экспериментов. Поистине он являлся буревестником революции, главным импровизатором хаоса, которому предначертано было раздувать пожар, а не строить… Разрушать, а не созидать. Фидель не мог не заметить, что друг пребывает в некой эйфории, его переполняли чувства, манило неизведанное, подстегивала опасность.

– Как тебе мой подарок? – спросил Кастро, не без удовольствия взирая на «шоколадное» воинство.

– Они хороши. С этой чернокожей армией я наделаю такого шума, от которого зазвенит в ушах даже у идеолога неоколониализма Уильяма Черчилля.

– Не надо так о великих, тем более о человеке, оставившем этот мир всего два месяца назад. В здравом уме, будучи девяностолетним стариком, – по-доброму высказал свое возмущение Фидель. – К тому же тебя с тучным герцогом Мальборо роднит упрямство, страсть к писательству и одинаковая нелюбовь к янки и Советам. Ты знаешь, что Штаты своему союзнику так и не раскрыли секрета ядерной бомбы? Англия произвела ее самостоятельно, отстав даже от русских. Так что империалистические противоречия зачастую доминируют над идеологическими. Со временем мы научимся этим пользоваться… Кстати, Черчилль, когда ему это было выгодно, называл Сталина другом.

– Подружилась как-то лягушка с крокодилом… – с иронией заметил Че. – Насчет дружбы со Сталиным он врал собственному народу, чтобы переизбраться на очередной срок в палату общин. А неблагодарные англичане не проголосовали за него. Разве не так? А ведь он выиграл войну.

– Так-то оно так. Это Черчилль сказал: «Правда слишком ценна, именно поэтому ее должен сопровождать эскорт из лжи…» И насчет неблагодарности народа ты тоже прав. Англичане безжалостно отбросили того, кто выиграл им войну, ибо искали того, кто выиграет им мир. Черчилль ведь хотел втравить их, уставших от сражений, в новую бойню. Надо учиться на чужих ошибках. Не хочу, чтобы мой народ возненавидел меня зато, что я не дал ему мир и покой.

– Я понял, Фидель. Мне льстит, что ты сравниваешь меня с Черчиллем. Но ты забыл – меня с ним связывает не только воинственность, но и страсть к кубинским сигарам, – гордо поднял голову Че, услышав в словах друга нотки старых разногласий. – Свою энергию хаоса я выплесну за пределами Кубы. Я тоже не хочу стать обузой для народа, ставшего мне родным. Я также, как ты, не вынесу неблагодарности кубинцев.

– Ни к кому другому Куба не будет испытывать большей благодарности, чем к тебе, мой брат. Ты будешь сражаться далеко от этих берегов, но ты будешь вести оборонительную войну, защищая именно Кубу. Люди не глупы, они разберутся…

Боялись ли в действительности людской неблагодарности два этих героя? Мог ли Фидель впасть в депрессию в случае, если народу надоест отвоеванная для него свобода? Нет, Фиделю это не грозило. Подобное состояние не распространяется на философов и стоиков. Эрнесто черная неблагодарность толпы была не страшна по иной причине – он твердо решил убежать даже от намека на такое проявление человеческой слепоты.

Однако в беспорядочной трассе его замысловатых передвижений обнаружилось большое количество стартов, но абсолютное отсутствие финишей. Успешно удаляясь от возможной неблагодарности кубинцев, он неожиданно быстро наткнулся на непроходимые дебри и болота незнакомого ландшафта и стены отчуждения, воздвигнутые местными крестьянами.

Конголезцы вообще не понимали, чего от них хотят эти одержимые кубинцы. Хотя врачующего в их деревнях Че они безусловно уважали и даже негласно возвели в ранг колдуна…

У Че хватило мужества признать свою экспедицию полным провалом, но возвратиться на Кубу, пусть даже тайно, с позором он не мог. Однако вернуться все же пришлось. Уничтожающее гордыню решение Че принял только после того, как мозамбикские повстанцы, возглавляемые Саморой Машелом, наотрез отказались от услуг кубинских инструкторов. У них на то были целых две причины. Во-первых, миссия Че в соседней стране закончилась вполне предсказуемым фиаско, а во-вторых, Москва, щедро осыпающая Машела оружием, амуницией и деньгами, очень ревниво относилась к контактам африканских борцов с неоколониализмом с кубинским самозванцем.

* * *

Фидель крепко обнял возвратившегося из африканской командировки друга. И сразу понял – неудача не сломила Че, и он не хочет засиживаться на Острове долго.

– Само Провидение остановило меня в Африке, словно подсказывая иной путь. Мы должны разжечь пожар герильи в Латинской Америке. Это отпущенная нам вотчина, – воодушевленно доказывал он Фиделю. – Москва боится этого. Но когда нас это страшило?! Мы станем сильными и независимыми даже от них!

– Куда ты решил намылиться? – хитро прищурил глаз Кастро.

– В Боливию. Она рядом с Аргентиной. В соседнем Перу – партизаны. Мы сделаем в Боливии базу и соберем там целую армию герильерос.

– Там Монхе верховодит коммунистами. Он на полном довольствии Москвы, а значит, будет ставить палки в колеса, – вздохнул Фидель.

– Помоги мне туда добраться, и я создам плацдарм, который послужит отправной точкой освобождения всех Америк!

Фидель сделал все, что мог, подготовив коммандос для следования за Че, отослав в Боливию резидента, ставшего затем «легендарной партизанкой Таней», снабдив Че деньгами и фальшивыми паспортами. И даже на первых порах не сообщая Москве о новом местонахождении друга.

Но все пошло наперекосяк. Монхе, как и предполагал Фидель, не только не поддержал аргентинца, но и поспособствовал тому, чтобы отвернуть от незваных гостей местных активистов. Языковой барьер помешал вербовке в отряд индейцев. Эрнесто проиграл. Раненного в ногу, его захватили в плен.

– На что ты рассчитывал? – злорадно кружились вокруг него боливийские рейнджеры, натасканные инструкторами из ЦРУ. – Неужто надеялся победить?!

– Мое военное поражение вовсе не означает, что нельзя было победить, – гордо отвечал Че.

– Почему ты думаешь, что боливийцам может нравиться кубинская модель?

– Просто пока люди не понимают. Время придет.

– Выходит, мы тупее тебя?! – с угрозой прошипел боливийский офицер, но тут же фамильярно бросил: – Ладно, Че, живи! Причешись. Сейчас меня с тобой будут фотографировать! А может, сбрить эту козлиную бородку? А?! – Он попытался дотянуться до локона его черных как смоль волос.

Че резко отбросил его руку, не позволив до себя дотронуться, и тихо вымолвив:

– Че меня называют друзья.

Его сфотографировали. Он стоял, раненый и уставший, посреди своих конвоиров. Самое страшное, что они могли с ним сделать, – это убить его. Но он не боялся смерти.

Янки спешили. 9 октября из США пришла секретная шифровка на имя боливийского президента Баррьентоса. В ней не было ничего, кроме кода «600», что означало: «Эрнесто Гевару нужно немедленно расстрелять». Доброволец нашелся. Им стал унтер-офицер по имени Марио с символичной фамилией Тиран. Убийца вошел в старое здание школы в Ла-Игере, где содержался «опасный злодей». Че, увидев убийцу, бросил ему в лицо: