Амбивалентность

– Аннушка – пожилая женщина, уборщица в моем офисе! Лёва – её внук! Тебя что, познакомить с ними? Я отвёз ей зарплату в утренний перерыв и нечаянно уснул на диване! И ты хочешь приговорить меня за это к смерти? Ты хочешь моей смерти, Тома? Ответь!

– Чушь! – Тома не обернулась к нему – не соизволила. – Аннушка – шлюха двадцати, двадцати пяти лет. Лёвушка – её малолетний сын. Ты уснул на диване, чувствуя себя как дома, – ждал завтрак и уснул, играя с ребёнком! – она почувствовала, как «шевроле» вильнул.

Серж вёл машину по центральным улицам города, не обращая внимания, как набирает и набирает скорость, обгоняя и подрезая зазевавшихся водителей. Красная «тойота» шарахнулась от них в крайнюю полосу, зло посигналив. Сев ровнее, Тома пристегнула ремень безопасности:

– Серж! Сбавь скорость, кому говорю!

Он, с шумом выпустив воздух из лёгких, начал мягко отпускать педаль – спидометр постепенно опустился со ста десяти на отметку сорок километров в час. Через два перекрёстка они свернули направо; Серж, пикнув ключом, открыл шлагбаум во двор. Наконец машина, скрипнув тормозами, припарковалась у её подъезда. Тома отстегнула ремень и повернулась к нему, приготовившись внимательно слушать оправдания. Она держала себя в руках – вернее, так ему казалось со стороны.

– Хорошо, я расскажу правду. Ты обещаешь меня простить? – Серж размял пальцы, заставив суставы захрустеть. Тома молчала. – Ну, ты знаешь, я беру часы в университете… Анна – моя студентка. Мне просто её сиськи понравились, внешне хорошо смотрятся. Буфера! Ходила, спину гнула перед мной. Я ощупал её сиськи – и все дела! Слякоть, а не сиськи. Тьфу! Блевать охота! – он посмотрел на Тому, потом нарочито громко, неправдоподобно рассмеялся: – Шучу, шучу! Но разве ты не это хотела услышать?

Её глаза наливались непримиримой ненавистью пополам со слезами – дело принимало скверный оборот. Хотя главного он всё же добился – вызвал её эмоции, качнул пространство.

– Том… Видела бы ты себя сейчас! Ну избей меня, если хочешь! Ну не было никакой измены! Нет! Никакого проникновения между чужих ног! Клянусь! Так что, прошу, перестань выставлять меня сволочью!

Тома откинулась на спинку кресла, прижимая ладони к лицу. Молчание затягивалось, он ждал – спешить ему было некуда. Наконец Тома заговорила:

– Мы больше не вместе. Всё! Я разрешаю тебе строить любые отношения с Аннушкой, впрочем, и не с Аннушкой тоже, – она отняла ладони от побледневшего лица, уголки губ потянулись вниз, придавая ему скорбное выражение. – Ты работаешь, – она молитвенно сложила ладони перед грудью, подняв глаза к потолку машины, – слава Богу! И ты больше не зависишь от меня ни в чём. Единственное, о чём я прошу тебя, это оставаться мне другом – вышвырнуть тебя окончательно из своей жизни у меня пока нет сил.

Почему-то именно это её, казалось бы, не подлежащее обсуждению заявление успокоило его. Впервые за последнюю неделю Сержу стало чуть легче дышать. Оказывается, эта история и ему потрепала немало нервов. Всё наладится, всё наладится, убеждал он сам себя, Тома проглотит эту историю, твердил он себе, проглотит! Проглотит!

Серж притянул её к себе, обнял. Тома обняла его в ответ и почти как раньше потёрлась о заросшую щеку.

– Я люблю тебя, – сказал Серж.

– Я люблю тебя, – ответила Тома.

Антон

Антон облокотился о барную стойку, по-хозяйски расставив крупные колени, обтянутые синими джинсами. От выпитого виски его слегка мутило, но он всё же поднял два пальца вверх, требуя повторить. «Разве есть в жизни что-нибудь тяжелее вечера воскресенья? Разве что паршивое утро понедельника! И этот треш наступит через несколько часов!» Он усмехнулся своим мыслям, поднял глаза и выкрикнул в глубину бара:

– Двойной, без льда! Хоть сегодня и духотища, но льда нет, не надо льда! Мне ещё завтра выступать, и желательно без хрипотцы в голосе! – он говорил громко, совершенно не заботясь о других посетителях бара, бросающих на него косые взгляды.

Паренёк в застёгнутой до самого подбородка чёрной рубашке ловко управлялся с бутылками. Наконец он небрежно толкнул ему бокал с болтающимся на дне виски. Антон перевёл помутневший взгляд с бокала на снующую между столиками официантку, внимательно пригляделся. Длинноногая и худющая, как скелет, она виляла бёдрами не хуже заправской шлюхи. Джинсы, призванные обтягивать аппетитный зад, еле удерживались на талии ремнём. Взяв очередной заказ, прижимая к груди меню и блокнот, она деловито обернулась. Разглядывая её лицо, Антон чертыхнулся: «Тьфу ты, чёрт! Точно шлюха недоделанная! Страшила!» Антон брезгливо поморщился, вытащил пластиковую соломинку и залпом вылил в рот виски. Выдохнул и с нарочитым грохотом отставил бокал.

– Ох, хорошо! В этом году весна тёплая, на майские можно будет купаться! Налей-ка мне ещё пятьдесят!

Бармен вежливо кивнул, явно не желая поддерживать разговор. «Болван!» Антону захотелось съездить ему как следует по физиономии. Он представил, как его здоровенный кулак вляпывается в смазливое лицо, перекашивая его в правую сторону; как долговязое тело валится, выставляя вперёд правую руку, но, не сумев удержать равновесие, всё же падает, а голова переспелой тыквой хряпается об угол железной полки! Брызги крови пачкают всё вокруг, но, попадая на чёрную ткань рубашки, моментально впитываясь в неё, исчезают…

От нахлынувшего возбуждения Антон с трудом удержался, чтобы не вскочить и не дать бармену в морду по-настоящему. Собственное воображение заставило его утробно, во весь голос рассмеяться. Бармен, поднявший на него удивлённый взгляд, отвернулся первым, машинально расстегнув верхнюю пуговицу рубашки. Мысль, яркая, как неоновая вывеска, отпечаталась в сознании Антона: «Ссыкло! Чёртово конченое ссыкло! Этот мир уже задыхается от недоносков!» Больше на его смех в общем гуле кафе никто не обратил никакого внимания.

– Ваш виски, – бокал, скользя по полированной поверхности, остановился точно перед ним с неизменной соломинкой у края.

– Рассчитай меня! И пошевелись, я спешу! – Антон, протерев бумажной салфеткой вспотевший лоб, небрежно скомкал её и бросил на край стойки. Бармен не обернулся – формируя счёт, он сосредоточенно смотрел на светящийся экран.

Когда Антон час назад заглянул в этот бар, то был почти трезв, употребив лишь две рюмочки водки в ресторане и холодную банку пива по дороге. Роящиеся в голове мысли не оставляли ни на минуту, в попытках заглушить их он и заглянул сюда. Антон лениво обвёл взглядом потолок и стены бара «Конура». Чёртова конура! Проблемы, недавно ворвавшиеся в его жизнь, и не думали заканчиваться. В голове билась одна и та же мысль – принятое им решение о разводе повлекло за собой вереницу нескончаемых проблем. Наедине с собой он частенько сожалел об этом, считая, что поторопился, не продумал всё как следует, до конца. Бывшая – просто стерва! Антон непроизвольно сжал кулаки, представив лицо жены. Тварь! Недостойная не то что его любви, а даже её существования!

Порывшись в портфеле, он выудил на свет телефон. 2.36 ночи. Утро понедельника уже наступило, а он и не заметил! Пора закругляться – на сон оставалось около шести часов, не больше. Твою мать… А ведь ещё нужно что-то говорить на совете. Засунув портмоне в задний карман джинсов, Антон вышел из бара, нарочито громко хлопнув стеклянной дверью.

Он вдохнул полной грудью ночную майскую прохладу и обернулся. В центре города, в пешеходной зоне, в десяти шагах от него назревала бурная потасовка. А вот это уже интересно! Пацанёнок лет пятнадцати на вид, окружённый взрослыми дядьками подшофе, махал ножовкой. Обычной ржавой ножовкой с затупившимися краями. Причём ножовку он держал правой рукой, а левая была вся в свежей крови, будто исполосованная зубами монстра. Жёлтая толстовка валялась под его ногами на асфальте. Ого, это уже по-настоящему любопытно! Обнажённый по пояс человек в центре города… куда только полиция смотрит? Антон, растолкав толпу зевак, влез в самую середину, мельком взглянул на мальца и сразу всё понял.