Антиквар
Шрифт:
Она глянула кокетливо:
— Может быть… Если и вы мне пойдёте навстречу. Но я ж вижу, что вы тоже начинаете…
— Ладно, — сказал Смолин, отступил на шаг и поднял лакированную досточку на шарнире, преграждавшую вход за прилавок. — Заходите. Коли уж вы всех обошли и ничего не добились…
Он видел краем глаза, что Гоша взирает на него осуждающе — но предпочёл этого не заметить. Он и сам не понимал толком, чего же именно добивается: то ли проверить эту кису на моральную устойчивость и в случае чего, простите за цинизм, отодрать со всем усердием, то ли… Порой ему приходило в голову, что не мешало бы обзавестись собственным каналом в средствах массовой информации: мало ли что может случиться, мало ли какие коллизии возможны, порой необходима как
В кабинете у него не должно быть ничего предосудительного — а потому Смолин, не колеблясь, повёл Ингу именно туда, любезно придвинул кресло, поинтересовался:
— Коньячку хотите?
— Что, вы тоже начинаете? В «Раритете» мне водку предлагали из какой-то жуткой бутылки…
— Ну, у меня-то бутылки не жуткие, вполне гламурные…
— А потом? Куда позовёте?
Смолин тяжко вздохнул — очень даже театрально, протяжно, старательно — и подошёл к её креслу:
— Бог ты мой, а вам не приходило в голову, милая Инга, что вы просто-напросто по-человечески понравились дурному, романтичному старику?
Ага, а ресницами-то затрепетала хоть и с некоторым смущением, но и с явным удовольствием — не родилась ещё та красотка, что негодует, когда её взглядом раздевают…
— Никакой вы не старик.
— Конечно, — сказал Смолин. — Значит, есть у меня шанс?
— Василий Яковлевич! — произнесла она чуть ли не умоляюще. — Если вы меня хотите оставить ни с чем, скажите сразу…
— Ну что вы, Инга, — сказал Смолин, усаживаясь. — Говорю же, вы мне нравитесь… в хорошем смысле. Я понимаю, у вас, так сказать, служебный долг… Вот только, уж простите, не могу я вам давать ни адресов, ни телефонов. Не принято это, знаете ли. В нашем мире свои законы. Очень даже суровые. Сегодня я вам дам сдуру телефончик, а завтра сшибёт меня на людном перекрёстке неопознанная машина или пальнёт в спину какой-нибудь декадент из двуствольного обреза…
— Шутите?
— Ничуточки, — сказал веско Смолин, глядя на неё серьёзно, строго, печально. — Чем хотите поклянусь — ничуточки… Вы себе и не представляете, что за народ — серьёзные коллекционеры. Какие у них возможности, что это за персоны, что они могут… — он понизил голос, наклонился через стол. — Молчать умеете? Я вам говорю авторитетно: это самая настоящая мафия. Вот только получившие пулю в спину за длинный язык в газеты не попадают, тут испокон веков шито-крыто, не нами заведено, не на нас и кончится… И более того. Если вы сунетесь к серьёзному коллекционеру с глупыми вопросами, он вас может принять за бандитскую наводчицу… И начнут вас спрашивать так, что потом ни за что нельзя будет отпускать на волю в таком виде, вот и придётся… Вы хоть понимаете, во что лезете? Я к вам вполне по-дружески, говорю же, вы мне нравитесь — ну да, цинично, как нормальному мужику! — и мне думать не хочется, что с вами из-за вашей наивности может такое приключиться… Были печальные примерчики…
Он замолчал, закурил и откинулся на спинку кресла, украдкой наблюдая за собеседницей. Ухмыльнулся про себя: вся эта безжалостно навешанная на розовые ушки лапша достигла цели, девочка сидела поникшая, растерянная, словно пыльным мешком ударенная…
— Честное слово, я не шучу, — сказал он грубовато, закрепляя первый успех. — Всё так и обстоит. Иногда людей и не находят вовсе, чтоб вы знали. Серьёзный антиквариат — это бешеные деньги, а где бешеные деньги… Понимаете, а?
— А вы и в самом деле, кажется, не шутите, у вас лицо стало… такое…
«А как же, милая, — ухмыльнулся про себя Смолин. — В нашем весёлом ремесле талант лицедея необходим, числится на втором месте после чутья… И не таким мозги пудрили успешно…»
— Так вот почему не бывает репортажей…
— А вы как думали, Инга? — сказал Смолин устало, тоном заботливого дядюшки. —
Потому и не бывает… Помните, несколько лет назад в Москве подорвали шустрого мальчишечку по фамилии Холодов? Я вам, конечно, ничего не говорил, а вы ничего не слышали, только мы то знаем, что там было на самом деле, и какая лажа — официальная версия. Мальчишечка сдуру сунулся в секреты столичной торговли антиквариатом, и не нашлось рядом человека, чтобы предупредил, как я вас сейчас…— Что, правда? — спросила она с самым убитым видом, уже, без сомнения, поверив.
— Да я бы вам столько мог порассказать… — произнёс Смолин. — Вот только спокойно жить хочется, да и вам, наверное, тоже? Ну как, Инга, убедил я вас?
— Да, конечно, — сказала она, понурясь. — Спасибо… Что же получается, совсем нельзя писать? Ничего?
— Ну что вы! — жизнерадостно возразил Смолин, улыбаясь открыто и честно. — Главное, забудьте вы напрочь про оружие, драгоценные металлы, вообще про всё дорогое. Антиквариат, знаете ли, бывает и вполне обыденным. Вот, посмотрите-ка налево… Это, да будет вам известно, отнюдь не корова…
Обернувшись к стене — всё ещё с растерянным, убитым, придавленным видом, — очаровашка принялась рассматривать висевший под потолком череп с могучими рогами. Спросила, чуточку ожив:
— А это кто?
— А это древний бизон, — сказал Смолин охотно. — Который десять тысяч лет назад разгуливал примерно на том самом месте, где мы сейчас с вами сидим. Сейчас я вам покажу ещё и натуральный каменный топор первобытного человека, и кое-что ещё… Хотите сотрудничать, Инга? Я вам многое могу рассказать и показать, могу даже взять на какую-нибудь сделку из неопасных, и репортаж вы сочините не один… Вот только взамен вы мне твёрдо пообещаете, что без моего предварительного просмотра ни строчки в народ не выпустите… Годится вам такое?
— Ещё как! — воскликнула она, отходя. — При том что не было ни единой публикации вот уж сколько лет… Я согласна, конечно…
— Мы работаем, бывает, и в ночь-полночь, — сказал Смолин. — Предположим, я вас поздним вечером соберусь куда-нибудь выдернуть… Муж против не будет?
— А я не замужем.
— Бывают ещё и… варианты.
— Нет у меня сейчас… вариантов, — она глянула чуточку насторожённо. — А вы, правда, серьёзно? О сотрудничестве?
— Не совсем, — сказал Смолин, ухмыляясь. — Я ж потаённый педофил, я блондинок регулярно в фундамент замуровываю…
«А ведь выгорит, пожалуй, — подумал он, раскладывая на столе, всевозможные дешёвенькие, но весьма эффектные мелочи вроде подстаканника с дореволюционными чекухами, старинных ключей и наконечников стрел. — Если не спешить, не спугнуть, не тащить сразу в койку — смотришь, и выгорит…»
— Вот, почитайте для начала, — сказал он, подавая девушке купчую. — Это и в самом деле интересно. Если что-то непонятно, спрашивайте, я объясню…
…Смолин запер «паджерик» ключом (терпеть не мог сигнализации с их вечным мяуканьем-вспышками, обходился «секретками»). Вылез из машины, неторопливо огляделся. Две хрущёвки классического вида, справа и слева — два длинных ряда гаражей, выстроенных лет тридцать назад, а между гаражами спускается по обрыву к неширокой грязной Каче бетонная лестница с покосившимися сварными перилами, составленная из двух бетонных маршей тех же хрущёвок. Знакомый райончик, не таивший вроде бы никаких сюрпризов, а вот поди ж ты…
Подойдя к верхней ступеньке лестницы, Смолин встал чуть в стороне, чтобы не мешать прохожим, посмотрел вниз. Кое-где трудами городских властей Кача была облагорожена достаточно красивыми набережными, фонарями и скамейками — но здесь она оставалась в первозданности: полоса медленной серой воды шириной метров пятнадцать с усыпанными всевозможным мусором берегами.
Смолин заглянул в карту, где рукой Гонзица был старательно обведён чуточку неправильный квадрат, получившийся таковым не от дрожания нетвёрдой руки, а оттого, что таким участок и был некогда в плане. Привязаться к местности было несложно, ошибки при первом осмотре возможны, но мелкие, ни на что принципиально не влияющие…