Антиквар
Шрифт:
— Не совсем, — бесстрастно кивнул Дегтяренко.
— От то-то. А потому со своей цены я не слезу. Хочешь — бери, не хочешь — я ещё подожду… Какие мои годы, я робёнок двужильный… Рано или поздно толкану за десятку. Цены знаем, не сомневайся…
Дегтяренко усмехнулся:
— А если домик тем временем уйдёт?
— Другой подвернётся, — сказал хозяин. — Никак нельзя сказать, что домиков таких — как грязи, но всё ж товар на базаре не редкостный… в отличие от этого вот, — он ласково погладил чернильницу. — Ты вот себе подумай: может, именно в неё пёрышко и макали, когда на Вовку Ульянова протокольчик составляли за все его художества…
— Тут значится, что изготовлена она в девятьсот пятом, — сказал нефтяник деловито. — А Ленина в России тогда уже давненько не было…
— И какая разница? — невозмутимо пожал плечами хозяин. — Не один ли хрен? Ленина не было, зато имелось в достатке соратников и сподвижников — их-то до едрени матери
Он безмятежно улыбался, демонстрируя отсутствие половины зубов, плачевнейшее состояние остальных и две фиксы из белого металла — а глаза были, хотя и хмельные, но хитрые и колючие, исполненные извечной крестьянской смётки…
Должно быть, Дегтяренко прекрасно просёк ситуацию — самомнение вовсе не обязательно идёт рука об руку с глупостью. Дураки, в общем, к трубе ни за что не присосутся…
В конце концов столичный гость извлёк сногсшибательный бумажник из тиснёной кожи, не глядя, привычно указательным и средним пальцами вытянул из него пачку серо-зелёных бумажек в банковской бандерольке — а сколько там ещё осталось, завидки берут… Он держал доллары на весу, явно не собираясь из врождённого к ним уважения класть на грязнющий стол.
Сергеич, приподнявшись без излишней суетливости, взял у него пачку, ногтем содрал бумажную ленточку и ухмыльнулся, с симпатией разглядывая президента Франклина:
— Ишь, лыбится, мордастый, да ещё патлы отрастил… Я при Никите таких патлатых в комсомольском оперотряде стриг под Котовского…
Его пальцы, хотя и корявые, замелькали с несказанной быстротой, зелёные бумажки так и порхали, перемещаясь из пачки на колени, где словно по волшебству складывались в столь же аккуратную стопочку, сделавшую бы честь упаковочной машине Федеральной резервной системы США. Молодой человек в галстуке оказался не в силах сохранить невозмутимость, и на его лице изобразилось неподдельное страдание: безусловно, лично он считал подобные траты блажью. Подметивший это Дегтяренко ожёг спутника холодным взглядом, и тот, подтянувшись, мгновенно превратился в манекен.
— Всё путём, как в аптеке, — усмехнулся хозяин, проворно засовывая пачку во внутренний карман. — Владей, милый! Жаль, больше нечем порадовать, для хорошего человека всё бы отдал… Ты мне, может, телефончик оставишь? Я по соседям порыскаю, авось, чего и выцеплю. Райончик этот ещё до революции был пристанищем криминального элемента, так что тут, глядишь, чего и всплывёт, когда дома ломать будут…
— А ведь это, пожалуй, неплохая идея, — милостиво кивнул Дегтяренко. — Через Василия Яковлевича держите связь…
Он, просветлев лицом, подхватил чернильницу с таким видом словно младенца держал — и величавым кивком приказал спутнику забрать остальные мелочи. Вслед за тем приехавшие, не озабочиваясь долгими и прочувствованными прощаниями, повалили во двор. Остался один Смолин. Подойдя к столу, он протянул руку. Хозяин, вздыхая, вытащил пачку долларов и подал ему. Отсчитав пять бумажек, Смолин совсем было собрался вернуть законный процент, но в последний миг задержал руку, протянул другую и бесцеремонно залез во внутренний карман ветхого пиджачка. Вытащил две купюры. Хозяин с покаянно-плутовским видом развёл руками. Смолин потряс у него перед носом кулаком, но всё же отдал пятьсот долларов и, укоризненно покачав головой, вышел.
Во дворе Инга как раз кончила фотографировать счастливого обладателя уникального предмета и расспрашивала о подробностях. Дегтяренко с видом важным и авторитетным охотно и многословно повествовал, сколь огромное значение в охоте за антиквариатом имеет чутьё, многолетний опыт, шестое чувство, нюх подлинного охотника… Золотые были слова, под ними многие могли подписаться — вот только к ним не мешало б добавить в данном конкретном случае ещё и настоящего опыта, а не дурацкого самомнения…
Краем уха Смолин слышал, как Дегтяренко тем же барственно-небрежным тоном приглашает Ингу куда-то с ним поехать, обещая рассказать массу интересного про загадочный и увлекательный мир коллекционерства. Чихать ему на это с высокой башни, девочка всё равно была не его, а посторонняя — тем не менее ему эта милая беседа пришлась не по вкусу, и он, подумав, преспокойно вышел со двора, никого более не дожидаясь, потому что всё кончилось, и не было нужды здесь более находиться. По дороге к машине он моментально прокрутил в голове нехитрую калькуляцию. Изготовление чернильницы обошлось долларов в двести. Гонорар Маэстро за качественное старение — триста. Старому хмырю — пятьсот. Обе полицейских медали обошлись
ему всего-то в сотню баксов, поскольку были чистопробным фуфлом, хотя и умело состаренным. Фотографии и документы вообще не стоили ни черта, были взяты из кучи, доставшейся по обмену на что-то столь же дешёвое. Итого расходов — тысяча сто. Прибыли, соответственно — восемь девятьсот. Неплохо. Жаль только, что столь прибыльные сделки происходят не каждый день и даже не каждый месяц…Мимо него вальяжно проплыл чёрный «лексус».
— Василий Яковлевич!
Инга торопливо шла к машине.
— А я-то полагал, вы с ним уехали, — сказал Смолин, ощутив нечто вроде радости оттого, что случилось наоборот. — Слушать про загадочный мир…
— Да ну его. У него в глазах уже высветилось, что на меня ценник налеплен, и он максимум через полчасика мне под юбку полезет… Я-то ему не уникальная чернильница, так что перебьётся…
Свернув влево, Смолин промчался по ухабам, выбрался на асфальтированную улицу и дал газ.
— Смотрите, Инга, вы мне твёрдо обещали, — сказал он насторожённо. — О чём пишете, о чём не пишете…
— Обещала, значит, сделаю… Вот кстати, вы меня до редакции подбросите?
— Запросто, — сказал Смолин.
Аккуратно повернув влево, он выехал на тихую улочку, носившую имя ещё одной пламенной революционерки Аглаи Лебедовой, ещё до взятия Шантарска Кутевановым замученной колчаковскими карателями. Как и в случае с Кутевановым, здесь наличествовали отнюдь не романтические реалии — означенная Аглая до революции расхаживала не с нелегальной литературкой, а с жёлтым билетом, политикой не интересовалась вовсе. Но случилось так, что большим её почитателем и постоянным клиентом оказался преуспевающий провизор и тайный большевик Вайншток, каковой после победы Великого Октября, ставши главным городским комиссаром, взял пассию к себе на службу как надёжного и проверенного товарища. На пару они прислонили к стенке немало «контрреволюционного элемента» (в первую очередь Аглая вывела в расход частного пристава Фортунатова, не раз её штрафовавшего за злостное нарушение полицейских предписаний, а также всех бывших клиентов, которые её обижали или недоплачивали). Вполне возможно, что товарищ Аглая, очень быстро заработавшая репутацию несгибаемого борца за дело мировой революции, сделала бы нешуточную карьеру в рядах ВКПб — но весной девятнадцатого, когда в Шантарске случился белый переворот, и она, и сердечный друг Вайншток бежать с ревкомом на пароходе не успели — поскольку накануне перебрали конфискованного у буржуазии старорежимного шустовского коньячка, завалились спать где-то в дальней комнатушке, где и были товарищами по борьбе благополучно забыты (мятеж полыхнул на совесть, не встречая особого сопротивления, красная власть неслась на пристань в величайшей спешке, где уж тут было сверять списки и считать по головам…) Так что казаки есаула Калнышева обоих взяли тёпленькими и лыка не вязавшими. Вайнштока, и точно, покромсали шашками (вот только вопреки печатной легенде «Интернационала» он при этом не пел и здравицы Ленину не возглашал, потому что вряд ли успел даже сообразить, что происходит), а вот подлинные обстоятельства кончины товарища Аглаи ничего общего с той же легендой не имели вовсе — и не расстреливали её, и не вешали, и шашками не пластали — казаки вкупе с разозлёнными горожанами просто-напросто взялись её употреблять по прямому назначению, как в старорежимные времена, и набралось их столько, что даже Аглая с её богатой дореволюционной практикой процедуры не пережила…
— Я, надеюсь, в кадр не попал? — предусмотрительно поинтересовался Смолин, возвращаясь в текущую действительность.
— Я ж обещала…
— Ну, смотрите…
— Василий Яковлевич, вы что, такой пугливый? Всё время — об этом не говорите, этого не снимайте…
— Я не пугливый, — сказал Смолин. — Я просто предусмотрительный. Коммерция у меня такая…
— Но вот сейчас всё было честно? Человек продал вещи и получил деньги…
— Ну разумеется, — сказал Смолин. — Только если вы полагаете, что дедок будет эту сумму вносить в налоговую декларацию, то глубоко ошибаетесь…
— Ах да, вот оно что…
— Ну да. Вот вам и криминал. Незадекларированные доходы, неуплата налогов в крупных размерах…
— Начинаю понимать…
— Между прочим, на Западе то же самое. Сплошь и рядом. Там тоже не любят светить коллекции, равно как и уведомлять налоговое управление о всяких интересных сделках. Точно вам говорю, плавали — знаем… — он всмотрелся, подвёл машину к тротуару и выключил мотор. — Инга, посидите пару минуток, я быстро…
Анжелика его быстро заметила, остановилась, когда он ещё не подошёл вплотную, посмотрела, надо признать, без всякой родственной теплоты, с вежливым равнодушием — хорошо ещё, без особых отрицательных эмоций. Двухлетнее дитё в лёгком комбинезончике с разноцветными грибами-ягодами и вовсе на Смолина не обратило внимания: стояло себе, цепляясь за мамину сумку на длинном ремешке, самозабвенно сосало шоколадный батончик и безмятежно взирало вокруг, не выделяя Смолина посреди остального мира.