Армен

Послышался резкий звук, и прежде чем Армен его услышал, нос и щеки ему обожгла острая, пронизывающая боль, а голова откинулась назад. От неожиданного удара он попятился, но не упал, и в следующее мгновение из носа хлынула кровь, забрызгала ему грудь и закапала на пол. Армен зажал пальцами ноздри и вскинул голову.

— Как ты стоишь перед законом, баран? — рявкнул Чаркин и, ухватив Армена за руки, сильно встряхнул. — Стань, как положено!

— Ладно, Чаркин, не горячись, — мягко урезонил его пожилой. — Ночью человек быстро вспыхивает и быстро остывает, — добавил он многозначительно. — Побереги нервы, они тебе еще пригодятся.

— Я этого бродячего разбойника неоднократно предупреждал, да, видно, он никак не поймет, куда попал, — злобно осклабился Чаркин, — Думает, что приехал в отпуск к бабушке…

Пожилой слегка улыбнулся.

— А ты, Барин, — внезапно обратился он к Барину. — Ты-то что думаешь?

— Я? — опешил от неожиданности тот и хотел шагнуть вперед, но опомнился и растерянно остался стоять на месте. — Я… считаю… — он глянул на Чаркина и, встретив его острый взгляд, потупился. — Подтверждаю…

Сцепив пальцы рук, пожилой склонил голову. Воцарилась такая напряженная тишина, какая бывает только ночью. Она словно вобрала в себя все: занавеси, кожаный диван, папки на столе, зеркало, свет. Армену показалось, что он все еще сидит у стены автовокзала и переживает этот мучительный кошмар в беспокойном сне, который исчезнет, стоит ему открыть глаза. Он посмотрел на Чаркина, тот не спускал пристального взгляда с пожилого. Казалось, Чаркин тоже с трепещущим сердцем ждет его решающего слова, точно именно от этого слова зависит его дальнейшая судьба. На минуту Армен даже пожалел Чаркина… Потом понурил голову и увидел себя как бы со стороны: вот он, одинокий и беспомощный, стоит перед этими незнакомыми людьми в этой чужой стране этой поздней ночью. Сердце у него сжалось. Вся его жизнь зависит сейчас от одного-единственного слова этого человека, одного жеста, от случайной мысли, созревающей в этот миг у него в голове. Охваченный недоумением, он глубоко вздохнул. И тут же почувствовал беспокойство, точно вот-вот должен последовать новый удар, его бросят на пол и начнут топтать ногами… Армен, однако, удивленно подумал, что ему это уже безразлично: давным-давно знакомая, можно сказать, вечная история… Он поднял голову и смутился: пожилой смотрел на него не мигая. Пристальный взгляд его больших и блестящих глаз был слишком хорошо знаком. Такой взгляд сопровождал Армена всюду с того самого дня, как он оказался в этой чужой стране. И он ничего не выражал: ни добра, ни зла, ни возмущения, ни снисходительности, ни желания, ни цели, будто был сверкающе-ирреальным зеркалом, в котором возникало все, что происходило в данную минуту, и так же стремительно исчезало. Это подсказывало какой-то выход, он мог быть в одинаковой степени благоприятным или неблагоприятным. Армен осторожно отпустил голову и осмелился слегка переменить позу, перенеся опору с одной ноги на другую.

— Что ты потерял в этих местах? — нарушил молчание пожилой. Голос звучал мягко и нейтрально.

— Хочу работать, — утерев рукавом стекающую из носа кровь, ответил Армен и судорожно глотнул слюну.

— Где или у кого? — спросил пожилой, равнодушно разглядывая пыльную одежду и поношенные ботинки Армена.

— Ну… — начал Армен и в какой-то момент хотел назвать имя Скорпа, но не смог, — не знаю, ищу…

— Так-так, — неопределенно процедил пожилой, откинувшись на спинку стула и склонив голову набок. Пальцами правой руки он поигрывал авторучкой, и Армен понял, что когда ручка застынет в покое, его судьба будет решена…

— С вашего позволения замечу, что этот бродячий разбойник врет, — вдруг с тревогой в голосе затараторил Чаркин, видимо, уловивший какую-то опасность в этой почти неощутимой перемене ситуации. — Какой из него работник!.. Посмотрите на его рожу — вылитый бандит…

Пожилой скользнул по нему рассеянным взглядом и ничего не сказал. Авторучка точно по собственной воле отдалась игре его пальцев. Внезапно лицо его застыло. Лоб Армена покрылся холодной испариной. Он успел заметить, как плотно сжались губы пожилого, точно тая угрозу. Резким движением пожилой бросил ручку на стол и открыл рот, собираясь что-то сказать, но в эту минуту за спиной у Армена открылась дверь, и в кабинет вошел еще один человек. Армену показалось, что это тот, чье незримое присутствие сопровождало его по дороге сюда…

— Разрешите?

— Что у тебя? — едва скрывая раздражение, спросил пожилой.

Вошедший был человеком с ухоженной внешностью и мягкими, изысканными движениями. В ответ он выразительным жестом указал на бумагу, которую сжимал в руке.

— Неси! — пожилой громко прочистил горло.

Проходя мимо Армена, человек вскользь взглянул на него, как смотрят на случайный клочок бумаги, и быстрыми шагами направился к пожилому. От него исходил резкий запах одеколона, тотчас же заполнивший весь кабинет, и Армен почувствовал: что-то изменилось, что-то относящееся к нему. Об этом говорило и помрачневшее лицо Чаркина.

Человек подошел к столу, положил принесенную бумагу перед пожилым, потом наклонился к нему и стал быстро-быстро что-то шептать ему на ухо. Пожилой внимательно слушал, косясь на бумагу. Вошедший, по-видимому его помощник, скорее всего излагал содержание полученного документа. Лицо пожилого хмурилось все больше и больше. В конце концов он побагровел от ярости.

— Довольно! — взревел он, ударив кулаком по столу с такой силой, что стол ответил жалобным стоном, а помощник отшатнулся, при этом его холеное лицо исказилось от страха. — Довольно! Что значит «лично»? На сколько кусков я должен разорваться? Всю ночь ни на минуту не отрывался от дел, чтобы потом сомкнуть глаза, отдохнуть немного. Может, мне еще и в карауле стоять? А чем будет заниматься эта армия дармоедов? — грозно вопросил пожилой, бросив свирепый взгляд на своего помощника, точно тот был во всем виноват. — Видите ли, я должен оставить все дела и взять лично на себя «руководство ночным патрулированием…» — Безмерно оскорбленный, он скорчил саркастическую гримасу и, вскочив из-за стола, угрожающе заметался по кабинету. — Видно, это тупоголовое мужичье совсем с ума посходило! Спят, точно боровы, что-то померещится им во сне — и тут же требуют закона и порядка. Что значит «мы видели убийцу»? Если видели, пусть его схватят и приведут, а я с удовольствием накажу! Я знаю, что и как они видели, эти остолопы! Того учителя истории тоже «видели», говорили: «это он». А потом выяснилось, что он вообще в первый раз вошел в это проклятое село. И снова эта идиотская история повторяется, снова и снова! — Точно в лихорадке, он говорил сам с собой, сверкая невидящими глазами. — И я должен оставить свои дела и ехать черт-те куда, чтобы лишний раз убедиться, что ни бельмеса они не видели, что это им во сне приснилось — так, что ли? Да ведь эти свинопасы ничего не знают о чужеземце! Кого подозревают, на того и указывают. Спрашивается, если этот человек долгое время жил в заброшенной развалюхе, почему никто не поинтересовался: а кто он такой, зачем явился в их село, чего он хочет? Или же: как этот ребенок оказался в полночь возле развалин?.. Я знаю, что я сделаю, — круто остановившись и выбросив вверх руку, воскликнул пожилой с недоброй усмешкой. — Я поеду, да, поеду, но если и на сей раз выяснится, что это была пустая трата времени, — ни на что не посмотрю, дух вышибу из этого старосты!.. Да, да, собственными руками прихлопну!.. — Пожилой умолк, наклонив голову, и только щека его конвульсивно подергивалась.

Армен лишился дара речи. Было очевидно, что в бумаге говорилось об убийстве мальчика в небольшом лесном селе. Неужели его злополучное посещение того села дало пищу для новых подозрений? Армен побледнел. Подумал: это конец…

— Чаркин! — взорвался в тишине раздраженный голос пожилого. — Следуй за мной! — Решительно подойдя к гардеробу, он с шумом открыл дверцу и вытащил фуражку.

— А этот? — указав на Армена, разочарованно дрожащим голосом дерзнул напомнить Чаркин, который в течение всего этого времени, втянув голову в плечи, испуганно следил за гневными движениями пожилого. — С ним что делать?

Пожилой, по-видимому, напрочь забывший о существовании Армена, сперва посмотрел на него с изумлением, а затем опять разъярился.

— А ты перестань приводить сюда бездомных баранов и тыкать мне в нос! — заорал он на Чаркина. — Что делать, что делать!.. Барин, запиши фамилию и гони его в шею!..

Слушай меня, ты, армянин! — повернулся пожилой к Армену. — Быстренько собери свои пирожки и прочь с моих глаз! Еще раз попадешься мне — отправишься прямиком в тюрьму…

Резко надвинув фуражку на глаза, он ринулся к выходу.

Чаркин понуро последовал за ним.

Пока Барин мусолил потрепанный журнал, регистрируя его фамилию, Армен с тяжелым сердцем подошел к столу и стал собирать вещи. Руки у него дрожали. Он сгреб ладонью мелочь и высыпал ее во внешний кармашек рюкзака, а пирожок хотел было выбросить в мусорную корзину, но побоялся оставлять его в этом здании, тем более что помощник пожилого, прислонившись к подоконнику, следил за каждым его движением. Он бережно положил этот черствый и наполовину почерневший кусок теста в пакетик и упрятал на самом дне рюкзака. Помощник улыбнулся, и эта улыбка кольнула Армена в самое сердце.

2

Когда скрежет ворот затих за спиной и Армен остался один, ему почудилось, что он оказался в бескрайней и бесконечной тюрьме, и невольный вздох вырвался у него из груди. Вокруг безмолвствовала все та же ночь, только глубже и темнее, чем прежде. Единственная перемена заключалась в том, что луна стала еще бледнее и нахохлившейся птицей сидела на вершине огромного дерева, что, подобно полуразвалившейся башне, возвышалось вдали над черной стеной леса. Она тоже была одинока и всеми покинута.

На пустынной дороге раздавались лишь звуки шагов Армена. Внутри него была пустота, бездонная пустота. Такая же, какую он чувствовал в объятиях Сары и видел во взгляде Чаркина. Словно любовь и ненависть рождались из этой пустоты и, истощившись, оставляли после себя ту же пустоту…

Свернув к тропинке, Армен вошел в лес и стал подниматься по небольшой возвышенности. Казалось, деревья в темноте поднимаются вместе с ним. К своему удивлению, вскоре выйдя из леса, Армен оказался не перед автовокзалом, а на берегу реки. Что ж, значит, он инстинктивно взял противоположное направление. Потому что автовокзал стал внушать ему страх.