Астрофобия
Шрифт:
– Когда просишь кого-то подумать за тебя, будь готова к тому, что результат тебе не понравится.
Зря она взбеленилась, кстати. Подозреваю, что Личек все равно не прельстился бы сексом с ней. Или с любой другой женщиной. Или вообще нормальными отношениями. Но это так, сторонние размышления, уже понятно, что такой путь отвлечения внимания нам не пригодится.
Она больше ни о чем не стала расспрашивать, уточнила только, когда я готов заняться этим. Готов я немедленно – у всех свои приоритеты. Так что мы направились к кабинету Личека, просто разными путями. Мира шла по коридору, я – параллельно ей, через технический тоннель.
Обычно я предпочитаю передвигаться
Это по техническим тоннелям и лестницам можно перемещаться безопасно и почти свободно, они для того и предназначены. А вот в архив людям соваться не полагается. Последний раз инженеры бывают там, когда систему устанавливают, потом, если все идет хорошо, уже не возвращаются. Если же появляются проблемы, с которыми не справятся ремонтные дроны, системы полностью отключают, охлаждают и лишь после этого запускают туда людей.
Но в моем распоряжении не было такой роскоши, как соблюдение правил безопасности. Паузу я позволил себе лишь на пару минут – пока Мира стучалась в кабинет Личека, входила и обращалась к нему.
– Канарал, прошу прощения, что отвлекаю, но я хотела бы обсудить проект запуска маяков…
Тут я прямо растерялся: закатывать глаза или рассмеяться? Или все сразу? От Миры требовалось болтать с Личеком как можно дольше, а она мгновенно выбесила его этим небрежным «канарал». Получается, у меня минут двадцать… Хотя, может, оно и к лучшему: не думаю, что я смогу оставаться в живых дольше.
Я закольцевал защиту отсека, теперь компьютер будет получать отсюда те же сведения, что и обычно. Личек мог бы заметить неладное, но только если бы полностью сосредоточился на программе. Я сильно сомневаюсь, что он хоть раз сделал это за дни, проведенные на станции, но подстраховка в лице Миры была нелишней.
Ну а потом меня ожидал визит в преисподнюю. Я изучил достаточно книг, чтобы знать, какой ее представляли сквозь века: жарко, душно, темно и можно в любой момент огрести. В принципе, вполне точное описание архива. Воздух здесь специально не очищали, и дышал я тем, что прилетало из ближайших частей станции. Ощущалось это примерно как лава, медленно наполняющая мои легкие. Ирония в том, что, когда я выдыхал, чувство прохлады не приходило, лава все еще была во мне.
От недостатка кислорода кружилась голова, пожалуй, в глазах темнело, однако разглядеть это было невозможно – тут и так темно. Черные пятна плохо проявляются на черном же фоне. Любое прикосновение к плитам, хранящим схемы, грозило болезненным ударом током. Пару раз я все-таки получил, и меня не боль беспокоила, а то, как электричество повлияет на чип в моей голове.
Но раз уж начал, нужно двигаться. Я принял первую дозу нейростимулятора еще до того, как сюда сунулся, теперь удвоил. Сознание прояснилось, а вот сердце такой трюк явно не оценило, оно колотилось слишком быстро, да еще и в ритм не попадало. Если бы я позволил себе испугаться, – этого места или близости смерти, – точно нарвался бы на инфаркт. Но страха я не чувствовал, даже остатками воздуха дышал спокойно, и это помогало.
Не худшая ситуация, на самом-то деле. Помнится, было мне лет десять, когда меня выворачивало наизнанку кровью в техническом отсеке одного старого грузового корабля. В тот день мы узнали, почему именно в технические отсеки старых кораблей запрещено соваться молокососам до шестнадцати.
Перепуганный Соркин тогда мельтешил вокруг и колол мне все стимуляторы, какие только нашел, наугад. Обратиться к врачам он, конечно же, не мог – любой из них способен был сдать меня людям, которых я через много лет заставил кричать…Но я отвлекся, а ведь единственной ценностью моих воспоминаний была простая мысль: не умер тогда, не умру и сейчас. Я задыхался, незащищенную кожу уже покрывали ожоги, я закрыл глаза, потому что зрение во тьме потеряло смысл, и двигался по памяти, я не зря схемы изучал. Но я не сомневался: со стороны это выглядело так, будто я на прогулку вышел. Не важно, что тут аудитории нет, навык лучше не терять – только я один имею право знать, трудно мне или нет.
До ядра я все-таки добрался. Паскудно далекого от входа. Но способного обеспечить мне такой доступ, который никто и никогда не засечет. Я достал из кармана на поясе чип для беспроводной связи и осторожно начал отвинчивать защитную панель. То, что я добрался, все интриги моей вылазки не завершило. Я понимал, что, как только я уберу панель, электричество может устремиться прямиком в тот чип, который мне в мозг имплантирован, и с угольками в черепе я вряд ли долго проживу. Предугадать такое невозможно, только проверить.
Интересно, если я не вернусь, Мира скажет остальным, куда я делся, чтобы я хоть похороны нормальные получил? Или предпочтет не подставляться ради чего-то столь сентиментального?
Я сомневался, а руки все равно двигались, убирая крепления одно за другим. До момента истины оставалось три… два…
Вот зараза. Ток там все-таки был…
Сатурио Барретт предпочитал работать без напарников. В беседах с отцом он объяснял это тем, что кочевников на станции слишком мало, нужно использовать каждого из них – и отчасти это было правдой, но не всей правдой.
Просто каждый раз, когда ему выпадало работать с кем-то, он вынужден был следить, чтобы его очередной напарник не сорвался, не начал драку, не придушил кого-нибудь в темном уголке. Печальная участь старшего сына. Какие в таких обстоятельствах могут быть расследования? А вот если все то же самое происходило, пока Сатурио оставался в стороне, он всегда мог объяснить это своим отсутствием.
Хотя плохо, конечно, что младшие наглеют… Но не критично. Тут Сатурио был солидарен с отцом: десять лет на станции привьют им должную цивилизованность.
Пока же младшие ничего особенного не натворили, и Сатурио мог заняться делом. Он отправился на ферму – туда, где работал ныне покойный Ирвин Фратник.
Странное все-таки убийство. Сатурио вынужден был признать это, он ведь не первый год работал полицейским. Ирвина не просто лишили жизни, его уничтожили – с дикой яростью, при которой смерть становится лишь финальным этапом, а вовсе не целью как таковой. Его наказывали, ему мстили… даже его тело не оставили в покое, изуродовали, используя того робота!
Преступление, которое он совершил до миссии, не заслуживало такой мести. Правда, отец предполагал, что не обо всех делах Ирвина было известно полиции, однако Сатурио с такими предположениями работать не любил. Подобных догадок можно сколько угодно придумать, а нужны факты.
С фактами дела как раз обстояли не очень. Друзей у погибшего не было, хотя общение он налаживал легко. Просто еще не успел завести, не нуждался в близком круге – не думал, что однажды это понадобится. Сатурио такое не осуждал, у него и самого друзей не было. Братья и сестры не в счет, они, случись с ним что, будут говорить не правду, а то, что нужно.