Астрофобия

Такие мысли не радовали, и Сатурио заставил себя отвлечься от них. Он направился на ферму – вот там с Ирвином точно общались!

На первых космических станциях ферм не было. Какое там, никому и в голову не могло прийти, что это вообще возможно! Изначально, пока путешествия были недалекими, продукты привозили с Земли. Когда станции отдалились, потребность в их обеспечении изменилась, и были изобретены синтезаторы пищи. Но они тоже напрямую зависели от исходных материалов, да и созданные ими блюда были далеки от тех кулинарных шедевров, которые любили показывать в фантастических фильмах прошлого. Экипаж делал основную ставку на продукты, взятые с собой, а синтезатором пользовался лишь в крайнем случае.

Сверхдальние космические станции стали намного больше и совершенней. Тогда речь впервые зашла о том, чтобы сделать их автономными в плане пищи. Сначала были изобретены фермы с возможностью выращивания овощей и фруктов. Потом добавились резервуары для рыбы. Сложнее всего дело обстояло с обеспечением продуктами животного происхождения – при том, что сотрудники в условиях искусственной атмосферы и повышенных нагрузок остро нуждались в полноценном, а не синтетическом белке.

Но ученые решили и эту проблему. Сатурио давно уже заметил: в любой сфере есть те, кто работает за деньги или чтобы просто пересидеть где-то свою жизнь с максимальным комфортом, а есть фанатики. Последних не сдерживают ни нормы, ни запреты, они несутся к новым горизонтам, не особо озадачиваясь славой, наградами или даже справедливой оплатой своих трудов.

Одним из таких энтузиастов был Игнат Лучинский. Он вывел несколько видов скота, пригодных для разведения и содержания на фермах, самым известным из которых стали коровы Лучинского. Невысокие, приземистые, малоподвижные, они давали больше молока, чем их земные сородичи, и очень быстро размножались. Правда, даже такую со всех сторон положительную идею долго не пускали в производство.

– А что будет с вашими коровками, если станция попадет в серьезную аварию? – язвительно интересовались противники Лучинского на очередном научном обсуждении.

– То же, что и с экипажем, – невозмутимо отвечал он. – И продукты уже никому не понадобятся.

Вода действительно точит камень, фермы приживались и развивались. К моменту запуска «Виа Ферраты» схема была четко отработана. Животные давали мясо и молочные продукты, птицы – еще и яйца, рыбы – еще и икру. Продукты жизнедеятельности животных перерабатывались в универсальное удобрение, обновлявшее почву в теплицах и оранжереях. Кулинарные машины использовали великолепные ингредиенты для того, чтобы обеспечивать экипаж нормальным питанием. Ну а остатки этих ингредиентов либо тоже шли на удобрение, либо перерабатывались в тот самый универсальный материал для синтезатора пищи, который оставался запасным планом.

Когда миссия длится десять лет и связи с Землей нет и не предвидится, продуктовая безопасность становится вопросом выживания. Так что Сатурио был согласен с Лучинским и другими генетиками… Ровно до того момента, как они додумались изменять людей, но сейчас это было не важно.

Убитый Ирвин Фратник как раз работал со станционными животными. Личный журнал он вел исправно, так что полиция почти сразу выяснила: на его работе не происходило ничего особенного. Животные не болели, и даже два перехода через кротовые норы никак на них не повлияли. Да и потом, если бы кто-то хотел избавиться от ветеринара, вряд ли он выбрал бы такой кровавый метод!

Большую часть работ на ферме выполняли роботы, люди занимали лишь те должности, где их присутствие было совсем уж необходимо. Ну и конечно, управлял фермой тоже человек. Он и встречал Сатурио у лифта, доставлявшего гостей на уровень фермы.

На эту должность назначили добровольца – хотя Сатурио до сих пор удивляло, что таковой вообще нашелся. Это в научном отделе хватало тех, кто ценил десять лет жизни меньше, чем возможность уникальных открытий. Фермеры все-таки старались держаться поближе к Земле и колониям, даже когда они годами жили на станциях, их грела мысль о том, что полноценная планета где-то неподалеку.

Так что могло сложиться и так, что должность отдали бы заключенному, но нашелся Натаниэль Риверти. Сатурио изначально заподозрил, что это будет странный тип, и при первой же встрече убедился в правильности своих догадок.

Начать хотя бы с того, что Натаниэль был очень молод – ему не исполнилось и тридцати. В такие годы все те маленькие праздники, которые дарит развитая колония, куда милее, чем в старшем возрасте! А он отказался от них… Причем нельзя сказать, что у него просто не было альтернатив или он нуждался в толчке, запускающем карьеру на небесные высоты. В его личном деле было сказано, что он закончил сельскохозяйственную академию с отличием, такого на любой станции бы приняли!

Но вот он здесь. Натаниэль был высоким, не спортивным, просто крупным от природы. Чувствовалось, что упражнениями он пренебрегает, мышцы на теле были развиты не гармонично, а ровно настолько, насколько этого требовала работа на ферме, уже наметился выпирающий живот. В принципе, Натаниэль вообще мог бы не работать, от него требовалось лишь следить за роботами, но ему, похоже, нравилось возиться там, среди животных и грядок.

При этом, что еще ироничней, фермер оказался красавцем – с точки зрения той эстетики, которая теперь распространилась по федерации. Правильные черты лица, большие голубые глаза, кудри золотых волос, все то, что так любят рекламщики. Натаниэль, вероятнее всего, осознавал, какая внешность ему досталась: если не сам сообразил, так подсказали уже не раз. Может, потому он и удрал на десятилетнюю миссию? Не похоже, что его привлекала роль модельного фермера, и свою идеальную внешность он старательно поганил: сутулился, волосы стриг абы как, отрастил редкую ассиметричную бороду, которая ему совершенно не шла.

При разговоре он постоянно смотрел на собственные ноги и бубнил так, будто за каждое слово ему полагался удар хлыстом. Сначала Сатурио решил, что это типичная реакция на кочевников – многие вот так закрываются! Однако скоро полицейский разобрался, что никакого страха Натаниэль не чувствует, кочевники быстро такое улавливали. Фермеру просто не нравилось, что его оторвали от работы ради такой мелочи, как убийство с особой жестокостью.

– Вы с ним общались? – уточнил Сатурио, когда Натаниэль повел его к постройке, в которой жили работники фермы.

Этот отсек станции был особенным – похожим на все фермы, но при этом не похожим на другие зоны «Виа Ферраты». Видимо, потому что люди действительно привыкают ко всему, а вот животные и растения готовы принимать новые условия лишь до определенного предела.

Стены и потолок в отсеках ферм всегда оформлялись голографическими экранами, на которые транслировались природа и небо Земли в соответствии со временем суток. Там же, среди экранов, крепились специальные лампы, обеспечивавшие растения необходимым светом. За правильный состав воздуха отвечала чувствительная система датчиков и фильтров, не позволявшая ему становиться ни слишком сухим, ни слишком влажным.

Сразу у лифта располагались поля, грядки и сады, за ними просматривались серебристые полусферы промышленных теплиц. По одну сторону от единственной дороги находилась территория животных: загоны и два поля с быстрорастущей травой. По другую – постройки, принадлежащие людям: настоящий фермерский дом, глядя на который невозможно поверить, что все это располагается на станции, небо – это стены, а за стенами – безжизненный космос…

Для Сатурио редкие визиты сюда становились минутами отдыха и успокаивающего самообмана. Натаниэль же к уникальному окружению привык, вел себя он все так же – сдержанно, чуть напряженно, как человек, который понимает, что не имеет права на раздражение, и все равно испытывает его.