Астрофобия
Шрифт:
– Не кричи!
Она рукой зажимает мне рот, сильно, больно – и напрасно. Я не собирался кричать, у меня пока нет голоса. Не помню, почему. Кажется, это связано с отцом, он был с нами, теперь его нет. Рука матери сильно дрожит, ее кожа покрыта чем-то густым, черно-красным… По-моему, это тоже связано с отцом, но мысли отказываются выстраиваться единой цепью. Они меня спасают…
– Не кричи, не кричи…
Не думаю, что она повторяет это мне. Просто мне можно бояться, а ей нельзя, вот она и утешает себя. Но я это запомню… Она произносит каждое слово так, что я чувствую: должен запомнить, на всю жизнь.
Коридор
– Не кричи!
Она думала, что мы спасемся. Что если двигаться, все будет хорошо, потому что судьба любит тех, кто не сдался. Но судьба на самом деле не любит никого, только свой собственный смех. В следующей картинке мы уже не одни. Люди, силуэты на фоне медного сияния, сильные руки… Пахнет металлом. Я раньше не думал о том, что у металла есть запах.
Меня оставляют на месте, маму куда-то волокут. Я не знаю, что происходит, и одновременно знаю. Как будто есть два меня: один рвется к ней, другой, совсем другой, наблюдает со стороны. Тот, что рвется, маленький зверь, который кусает удерживающие его руки. Тот, что смотрит, думает о том, что, если бы она не сопротивлялась, ее бы пощадили, как других женщин. Но он не упрекает ее, не держит обиды. Он знает, что она не могла не сопротивляться, она вряд ли даже обдумывала что-то, поступила так, как требовала ее природа… Одного из тех, кто считал, что победил ее, она убила, другого покалечила.
Ей это не простили. Никому на самом деле не было дела до двух ублюдков, с которыми она расправилась. Ей просто не простили то, что она такая… Я смотрю на нее и знаю, что она хочет мне сказать. Она меня любит. Любая мать, понимая, что умрет сейчас, умрет прямо перед своим ребенком и уже ничего не сможет для него сделать, наверняка захочет попросить прощения этими словами. Оправдать все, придать всему хоть какой-то смысл. Я тебя люблю и всегда буду любить. Я это в ее глазах вижу… Сказать она просто не успевает. Умирает она не сразу, но говорить уже не может. Ничего, ничего, я и так понял… Но запомнил почему-то не это, последним заветом для меня другое стало.
Не кричи…
Я пытаюсь броситься за ней, и у меня как будто получается – но это лишь иллюзия. Если бы получилось, мир стал бы черным. А он белый. Он меня ослепляет. Люди тоже в белое одеты, и они говорят странно, кто-то смеется… Снова пахнет металлом. Этот запах меня преследует?
Что-то происходит. Я вижу красное на белом, слышу звук тяжелых капель, падающих на пол… Кто-то по-прежнему смеется, он не в себе. Кто-то удивленно спрашивает:
– Почему он не кричит? Он что, не понимает, что умирает?
Да все я понимаю…
Я просыпаюсь не из-за этого. Кошмары давно уже не пугают меня, да и никогда, пожалуй, не пугали по-настоящему. Я столько всего помню и столько всего сделал, что какие уж тут кошмары? Так, воспоминания.
Хотя сны по-своему забавны, если задуматься. В
них даже нереальное воспринимается естественно, без вопросов, как будто так и надо. И уже проснувшись, ты понимаешь, что так не могло быть. Из полыхающего пассажирского транспорта я попал не в больницу, между этими моментами несколько лет прошло. Да и многое другое исказилось, но ничего, я минут через пятнадцать-двадцать забуду, все забывают сны.А причиной моего пробуждения стала боль: слишком сильно дернулся, и сон сорвался. Препараты я сейчас не использую, химии и так многовато, приходится расставлять приоритеты.
Жаль, конечно, что пришлось проснуться, потому что реальность по-прежнему не радует. Кто-то сказал бы, что я легко отделался – после битвы один на один с кочевником обычно не выживают. Да я и сам не был уверен, что справлюсь с Сатурио, когда все начиналось. Я тогда думал лишь о том, что вечно бегать от него не получится, он слишком умен, все равно выследит меня. Я честно предложил ему возможность уйти, убивать его мне не хотелось, он там один из немногих, с кем можно договориться.
Но он выбрал то, что выбрал. Я с самого начала знал, что за победу придется заплатить больше, чем обычно. Мне повезло, что в моем распоряжении был заранее перенастроенный робот, что Мира согласилась мне помочь… Если бы дело было только в поединке с Сатурио, я бы и сам сказал, что даже мои травмы – это мелочь по сравнению с тем, чего я достиг.
Однако тут есть громадный подвох: я не был по-настоящему здоров, когда влез в этот поединок. Травма, оставленная сменой нейрочипа, едва зажила. Ближайшие дни я намеревался провести спокойно, лишний раз не высовываясь, и вдруг явился Сатурио.
Так что теперь дело было не только в последствиях операции. Сканирование показало воспаление тканей головного мозга – как раз возле нового чипа. Мне пришлось сказать об этом Мире. Да, обычно я предпочитаю справляться самостоятельно, но пока такой возможности не было, слишком много на меня навалилось сразу.
– И что теперь? – тут же встревожилась она. – Что делать?
– Мозги вырезать, очевидно. Наконец-то почувствую себя на станции своим.
Мира уставилась на меня так, будто я переродился стаей пестрых бабочек.
– Ты что, шутить умеешь? – недоверчиво поинтересовалась она.
– Да. Просто не все остаются в живых достаточно долго, чтобы это оценить.
– Так, если что – ха-ха! Но если серьезно… как тебе помочь?
Я бы умилился, если бы это было искренней заботой. Но нет, особой симпатии ко мне Мира по-прежнему не испытывала, просто она серьезно относилась к нашему партнерству. В остальном же я был для нее монстром, как и для остальных – что иронично, если учитывать всю правду о ней самой. Ну да ладно, мне ли судить?
Я передал ей список препаратов, которые следовало добыть в медицинском отсеке. Она зачем-то внимательно его прочитала, как будто надеялась хоть что-то понять. Естественно, завершилось дело вопросом:
– Что это?
– Моя попытка выжить, – пояснил я. – Мозговую активность сейчас нужно свести к минимуму.
– Это будет кома?
– Она самая. Оборудование у меня есть, жизнеобеспечение я налажу сам. Но мне не хватает препаратов, которые помогут мне остаться в нужном состоянии несколько недель.