Ася
Шрифт:
— Семейный совет? — скосив глаза, смеется.
— Но без сына. По таким случаям Тимофей не будет иметь право голоса. Это только между нами, женщина. То же касается вопросов здоровья и того, от чего зависит стабильность в этом доме. Я предпочитаю правду, возможно, горькую и некрасивую, зато чистую. Ни хрена не выйдет, если у нас появятся друг от друга тайны. Поверь, пожалуйста, я знаю, о чем говорю. Не стоит угождать кому-то в ущерб себе. Угу?
— Я не угождаю, — укладывает свои руки поверх моих ладоней, пристроенных с комфортом на ее лобке. — Я бережно отношусь к нашим отношениям. Ты знаешь, вероятно,
— Так уж и нет? — обращаюсь прямо в ухо. — А цветы от кого? — намекаю на тот здоровый веник из фроловских роз, которые стоят в огромной вазе на прикроватной тумбе с женской стороны. — Поклонника завела, Ася Красова?
— Это муж принес, — жена, похоже, не сдается. — Хотел задобрить, потому что обманул.
— Обманул? — настало время изумления и бешеной экспрессии. — Когда? Как он посмел? Подлец! — впиваюсь в шею. — Чем от тебя пахнет, Цыпа?
— Птичьим кормом? — прыскает девчонка.
— Чем-то сладким! Напоминает карамель. Как ее, — пытаюсь вспомнить название того, что вязко и противно застревало у меня в зубах, сдирая только сделанные пломбы, — «Мечта», если не ошибаюсь?
— Я не знаю, что это такое.
Не много детка потеряла.
— «Снежок»? — накидываю вариантов, не обращая внимания на ее возню. — «Раковые шейки», а может быть, «Дюшес»? Кто подарил цветы? Я спрашиваю в последний раз, жареная птичка. Быстро отвечай, — рычу в ключицу и засасываю кожу. — Конец грядет, запартизанившаяся недотрога.
Фингал, синяк, засос… Гематома, подкожное кровоизлияние… Грубость… Сволочизм?
Однако я предпочитаю:
«Красовская метка!».
— Не прячь следы, — обвожу пальцем только-только проступающий сине-алый контур. — Хочу видеть, чтобы помнить.
— Помнить?
— Сегодняшнюю ночь. Запомни все, что мы творили. Аська?
— Угу.
— Мне будет сорок лет уже через три дня. Я…
— Ты Дева?
Это вряд ли! Определенно между ног не щель, а кое-что побольше.
— По знаку Зодиака, Костя, — она читает мысли, себя же поправляет.
— Давай устроим фотосессию по этому случаю. Я хочу альбом в качестве вашего подарка. Но…
— Я пересылала фотографии Тимки и свои, — тушуется, наверное, случайно кое-что из «избранного» вспоминая.
— У нас нет свадебных.
— Есть! — задирает голову, обратив ко мне лицо.
— Официальные и скучные, а я хочу живые. Пусть будет что-то, что сделано не по официальному принуждению, поводу или чьей-то просьбе, а потому, что мы так захотели. Это ведь не будет сложно? Как ты смотришь на такое?
— А что кроме этого? — жена становится передо мной и вглядывается в сверкающую перед ее носом мою кожу. — Очень нравится это пятнышко, Костенька, — прикладывается носом к здоровой родинке на моей груди, — у Тимки, кстати, есть похожее, но немного дальше.
— Под мышкой, — прикрыв глаза, припоминаю, что у сынишки на бочку, с правой стороны сверкает пятнышко, которое я передал ему.
У моего отца, у дедушки Тимоши, было в том же самом месте подобная отметина. От отца к сыну. От предка к юному потомку.
— Ася, ты согласна с предложением? — я на нее опять смотрю.
— Да, конечно.
Будут гости? — пристраивается на моем плече, водит щечкой, почти не прикасаясь.— Официально нет.
Хотя коллеги, подчиненные и просто мимопроходящие внепланово организуют что-нибудь. Здесь разговор короткий:
«Все люди — братья, а крепостное право уж много лет как отменили. Я не могу им это запретить, а вот подстроиться и сделать вид, что счастлив, — такое однозначно по плечу и вполне возможно»…
Жена лежит ко мне спиной и, выставив перед собою руку, рисует что-то в воздухе, а за окном уже вовсю сверкают молнии и воет жуткий ветер, ломая кроны кустарников-деревьев. Она считает? Ждет с нетерпением грома?
— Один, два, три, четыре…
«Я тебя люблю» — её слова, на которые я больше не смогу ответить. Ей «повезло»? Она ведь так сказала? Я сделаю для этого Цыпленка всё, но ответного признания девчонка не дождется: с этим однозначная завязка, на этом разговор закончен.
Четкий контур. Плечи, грудь, талия, крутые бедра и крепко сведенные ножки, немного согнутые в коленях, выставленные мне на обозрение блестящие в лунном свете ягодицы; и волосы, заплетенные в тяжелую косу, перекинутую ей через плечо, с которой она, как кисточкой играет, набрасывая легкие мазки на полотно, на котором мы с ней замираем в ожидании природного разрыва. Углубление на позвоночнике, две поясничные ямки и сладкий копчик, куда я направляю палец: вожу ногтем, почти штрихую, губами трогаю лопатку, лижу, причмокивая.
— Ася?
— Я очень счастлива.
— … — ее, по-видимому, еще не отпустило.
— Я так тебя люблю, а ведь еще недавно я тебя, — внезапно затихает, а переведя дух, спокойно продолжает, — боялась. Как чего-то жуткого! Костенька?
— Почему?
— Из-за ребенка.
— Не вижу связи, — подползаю ближе, обнимаю и притягиваю, повторяя форму, копируя сложение, ясный образ.
— Могу себе представить, что ты обо мне подумал, когда я появилась в этом доме. Но…
Я помню, как она сидела на парапете из дикого камня, поддерживала сына, спрятанного в слинге. Она смотрела с вызовом, боялась — это было очевидно, но не меня, а того, что, возможно, будет позже. «Возможно» навсегда осталось маловероятным и почти ничтожным.
— Почему ты приехал за нами в ту гостиницу? — вдруг вполоборота очень тихо спрашивает.
Мне стало стыдно — об этом не узнает никогда! Я выпер из дому молоденькую женщину с крохотным ребенком.
— Неважно, — прикрыв глаза, сиплю. — Спи, Цыпа.
— Господи, Костя! — внезапно Ася всхлипывает.
— Что?
— Прости, пожалуйста, за то, что сбежала. Я такая дура. Не надо было? Но ты всё шептал: «Юля, Юля, Юля… Я тебя люблю!». Ой!
— Спокойной ночи, — грубо обрываю.
— Она красивая? — теперь она рисует пальцем на тыльной стороне моей ладони. — Расскажи о ней. Я не буду этому завидовать или ревновать, просто хочу понять, что…
Что я в той ЮлЕ нашёл?
— Быльём поросло, Ася. О прошлом говорить не будем. Не порть, пожалуйста, остаток ночи тем, о чем я не желаю не то что вспоминать, но даже слышать.
— Она брюнетка?
«Скорее, темная шатенка».
— Высокая?
«Гораздо ниже».
— Голубые глаза? Карие, серые? Какие? Ты спишь?