Ася

— Ну как? — лежу на животе, подперев руками подбородок, поверх своих очков рассматриваю женский образ, с которого стекает мне на темечко и нос вода, облагороженная важными и дорогими минералами. — Ты капаешь, женщина, отодвинься, будь добра.

— Извини, — присаживается на корточки и поворачивает сведенные вмести колени, скрывая то, что скрыто между ног. — Теперь ты, — выставив назад руку, указывает на прибрежную волну.

— Позже, — отодвигаюсь, ерзая на животе. — Ложись-ка рядом, хочу поговорить.

— О чем?

Вот тебе и на!

— Полагаешь, что у нас нет тем для разговоров? — откидываю голову назад и вбок. — Падай, я кому сказал!

— Мне казалось, что мы все обсудили.

Увы, не все!

— Итак, Ася Олеговна Красова, с сегодняшнего дня я, как глава семьи, ввожу новые правила, — слежу за тем, как осторожно она присаживается на подстилку, как мягко расправляет ножки, затем укладывается на живот и поправляет грудь, которая к земле прижаться ей мешает. — Всё? — намеренно выказываю нетерпение, как будто дергаюсь, бешусь и завожусь.

— Да, — спокойно, не повышая голоса, мне отвечает.

— Все спорные вопросы мы будем решать исключительно в миролюбивом тоне. Ор, крик, шум и гам — не про нас.

— Согласна, — дергает бретельки лифа, выстраивая сиськи в ряд.

— Ты не могла бы прекратить, — прикрыв глаза, сиплю.

— Что?

— Аська, с нами маленький ребенок, более того я пытаюсь воззвать к чему-то главному и чересчур серьезному, а ты мнешь свое богатство и строишь глазки, демонстрируя ни черта не соображающий взгляд.

— Предлагаешь снять?

— Ты обалдела?

— На пляже принято быть в купальнике, Костя. Ты не пристыдишь меня, потому что я не обнажена.

— Ой, ли?

— Что? — она откатывается, выставляя мне под нос не маленькую грудь. — Не нравится?

Как ей сказать, чтобы не сбить крепкую струю?

— Нравится, — хриплю, одновременно с этим снимаю темные очки и растираю пальцами одной руки сильно воспаленные глаза. — Это был тоже комплимент…

— Грубость, ты хотел сказать?

— Я не грубил.

— Как посмотреть! — жена с глубоким вздохом возвращается в исходное положение и мостит полушария, пристраивая дыньки в образовавшиеся углубления на подстилке.

— Предлагаю сейчас все обсудить и стереть почти незримые штриховые линии недопонимания, а вечером, в качестве закрепления полученного результата и новых договоренностей займемся любовью, как в последний раз.

— Что?

Я наконец-таки догнал! Специально в дурочку играет: во-первых, по сто пятьдесят раз переспрашивает, будто бы не понимает настоящей сути предложений и очевидных смыслов моих простых вопросов; во-вторых, вращается и крутится угрём, которому в пространстве явно тесно, потому как он не привык с таким монистом быть где-то в последних, черт возьми, рядах; а в-третьих, обида все еще живет и пышет, и, что чересчур противно, не позволяет нам с ней синхронным образом дышать.

— У меня болит щека, жена, — скосив глаза, ей сообщаю.

— Извини, пожалуйста.

— Сто раз решила повторить?

— А что еще? Что мне нужно сделать?

— Во-первых, пообещать никогда не поднимать на меня руку…

— Ты тоже ударил меня, — обиженно гундосит в нос. — Я обещаю, Костя.

— Принимается. Могу поцеловать, если ты не возражаешь. В качестве поощрения, конечно же.

— Мне будет приятно, — глуше, тише и в песок шипит.

— Ася?

Я ведь не ослышался и не ошибся?

— Поцелуй, пожалуйста, — отвернувшись от меня, нудит.

Меня упрашивать не надо. Я подбираюсь ближе и, обняв ее за плечи, губами прикасаюсь к позавчера обиженной щеке.

— Больно? — посасываю и ласкаю языком соленую пергаментную кожу.

— Да, — жена боится, видимо, щекотки.

Ася подтягивает плечико и зажимает мой нос, пресекая продвижение.

— Во-вторых, не будем повышать голос. Слышишь? — забираюсь языком в ушную раковину, вылизываю лабиринт хрящей, проникая глубже, носом забираю душный воздух.

— Да.

— Сын не будет знать, что такое скандал и с чем его едят. Ася, это очень важно!

— Важно?

Я помню, как подобное происходило в моей семье, когда слепой отец воспитывал специфическим образом недалекую, но зрячую и чересчур жизнелюбивую мать. Он ни разу руку не поднял, зато словами грубо и безжалостно её стегал. Я выросший ребенок, довольно рано повзрослевший и узнавший, что означает почти полное отсутствие материнской ласки и любви. За это, между прочим, Петр Красов, простой смотритель старого маяка, казнил всю жизнь себя, безжалостно гнобил и грубо истязал. Вероятно, отец что-то начал понимать, когда в свои четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, восемнадцать, девятнадцать, двадцать лет я никак не мог найти себя. Вернее, Костя Красов сходился очень тяжело со сверстниками, предпочитая шумным компаниям уединение в развалинах или на топляках, которыми кишел наш дикий пляж. Вот там я повстречал Юлу и огромную семью Смирновых, в которую стремительно проник и сразу стал своим. Вполне возможно, что я ничем не отличаюсь от этой Аси, которой в жизни меньше повезло, чем мне…

— У тебя есть какое-нибудь смешное детское прозвище, Мальвина? — рисую пальцами и обвожу ногтем острый угол выступающей небольшой лопатки. — Приятно?

— Да, — подставляется и прикрывает глазки. — Цыпленок, наверное? — от наслаждения сильно сокращается, дергается и в ладонях прячет почему-то покрасневшее лицо. — Господи, что ты делаешь?

— Цыпленок? — я подключаю губы и язык. — Тшш, лежи спокойно, а то, — выставляю зубы, осторожно клыками прихватив тоненькую кожу, оттягиваю и смакую, увлажняя поры, — укушу!

— Так меня называла мама. Ну… То есть, мама Аня. Понимаешь? — вполоборота обращается ко мне, а я, чтоб ее, уже плыву.

— А почему? Ты была желтенькой? Тогда, наверное, канарейка. Лимончик? Нет? Настаиваешь на цыпленке?

— Я была очень маленькой и всегда взъерошенной. До восьми лет ходила Марьей Нерасчёсанной. Волосы, — трясет головой, на которой ее богатство собрано в высокий разлохмаченный пучок, — тяжело было собрать во что-то подходящее. Косы или хвосты, например. Понимаешь? Никто не желал с этим связываться, а постричь их я не разрешала. Пищала и забивалась в самый дальний угол, отбивалась, как могла. Вот так! — она приподнимается, расставляя руки, согнув их предварительно в локтях. — Растопыривалась и застревала там, где находилась.

— Попробуй найди, да?

— Ага. Я была похожа на птенчика, который неудачно вылупился и тут же выпал из гнезда. Очень светлые волосы… Альбинос, наверное, но с голубыми глазами. Ты представляешь, а я ведь потемнела. Костя?

Я не люблю блондинок. Терпеть их не могу. Наверное, потому что в своей жизни натуральных девочек с природным цветом не встречал.

— Угу…

— А у тебя? У тебя было смешное прозвище?

Мать называла дорогим Котёнком, а Юля — Костяникой.

— Нет.