Багульник

– Нет, Тимофей Андреевич, мне здесь интересно. Я решила жить в Агуре долго. Так что не думайте обо мне плохо.

– Что вы, что вы, доктор!
– смущенно сказал Уланка.
– Врачу нельзя быть плохим. Врач - это звучит почти свято!

Впереди показалась небольшая долина, по обеим сторонам ее вытянулись в ряд деревянные дома с высокими, похожими на самоварные, трубами. Прямыми волнистыми столбиками из них поднимался дым.

– Ну вот и наш Кегуй!
– сказал Тимофей и стал сильно растирать ладонями уши.

Почуяв близость жилья, собаки изо всех сил рванулись вперед.

На вторые сутки поздно вечером Ольга приняла у Марфы Самсоновны девочку.

– На счастье вам!
– поздравила она роженицу.
– Молодец, все будет хорошо!

Орочка слабым голосом ответила:

– Спасибо тебе, в честь тебя назову ее Олечкой.

– Пожалуйста, - рассмеялась Ольга.
– Мне мое имя нравится.

Вошел муж Марфы, Андрей Данилович Уланка.

– Это тебе, мамка-доктор!
– сказал он, извлекая из свертка новенькие торбаса, опушенные мехом лисицы-огневки.
– Его носи-носи долго!

– Нет, нет, не надо!
– запротестовала Ольга, чувствуя, что краснеет.
– У меня еще совсем новые торбаса. И вообще, Андрей Данилович, никаких подарков мне не надо.

Сконфуженный Уланка не знал, что ответить. Тут из-за полога раздался тихий голос Марфы Самсоновны:

– Не обижай его, возьми торбаса. Отец шкурку мял, старался, а я сшила их, так что возьми, пожалуйста.
– И обратилась уважительно к сыну: - Ты скажи, Тимофей Андреевич, чтобы взяла, не обижала нас.

– Возьмите, доктор, в память о рождении ребенка, - сказал Тимофей. По нашим обычаям, хорошему человеку, который принес радость в дом, полагается памятный подарок. Так что, пожалуйста, не нарушайте наши обычаи!

– Ладно, не буду нарушать, - уступила Ольга, взяв торбаса.

Тогда Уланка-старший извлек из свертка пару мужских тапочек, тоже очень красивых, собранных из разноцветных меховых лоскутьев и опушенных, как и торбаса, мехом огневки.

– А это мужу твоему!
– сказал он.
– Их тоже Марфа Самсоновна шила.

– Что вы, дорогой мой!
– воскликнула Ольга.
– Нет у меня никакого мужа.
– Она умоляюще глянула на Тимофея, словно прося его на этот раз заступиться за нее, но он, к ее огорчению, сказал:

– Надо и тапочки взять!

В десятом часу сели ужинать. На столе появилось столько разных кушаний, что Ольга невольно подумала: это специально приготовили к ее приезду.

Наливая ей в стакан медовухи, Уланка-старший сказал:

– Добрая медовушка, бархатная!

– Почему бархатная?
– не поняла Ольга.

Тимофей объяснил:

– Это когда мед с цветов бархатного дерева. Считается у нас самый полезный, но он бывает не каждый год.

– Вы говорите так, точно я знаю, какое оно, бархатное дерево, смущенно улыбнулась Ольга.

– По дороге на рыбалку покажу вам, амурского бархата у нас много растет.
– Он ловко подцепил острым ножом большой кусок вареной медвежатины и положил в тарелку Ольге.

– Что вы, разве я столько съем?

– Кушай, мамка-доктор, медвежонок попался добрый, только вчера выкурил его из берложки, - сказал Уланка-старший.

Ольга вспомнила берлогу в дупле старой липы, которую она видела по дороге в Кегуй, и спросила:

– Берлога была на дереве?

– Однако да!
– кивнул Уланка-старший.

– Значит, не шатун!
– сказала она, рассмешив Тимофея.
– Что вы смеетесь? Мне все это интересно!

– Правильно, понемногу отаеживаетесь!
– весело сказал он.
– Ну, за что будем пить?

Ольга с удивлением глянула на Тимофея:

– Понятно, за новорожденную! За вашу младшую сестричку!

Они чокнулись кружками и выпили: Уланки с Евлампием залпом, до дна, а Ольга небольшими глотками, будто с опаской.

Тимофей опять налил.

– Второй тост за ваше счастье, доктор!
– предложил он и добавил: Чтобы тапочки не залежались.

Она скосила на него глаза.

– Кажется придется их пересыпать нафталином...

– Не придется!
– уверенно сказал Тимофей.

После второй кружки у Ольги закружилась голова, но ей было приятно рядом с Тимофеем, он все время смешил ее и заставлял пробовать то одно, то другое кушанье.

Они не обращали внимания на сидящих напротив Уланку-старшего и Евлампия Петровича, которые много пили, много ели и о чем-то разговаривали на родном языке.

Ольга прошла к Марфе Самсоновне, побыла с ней четверть часа и вернулась к столу.

– Чем бы вас еще угостить?
– спросил Тимофей и хотел было налить ей медовухи.

Ольга резко отодвинула от себя кружку:

– Все, ни капельки больше!

– Тогда моченой брусники?

– С удовольствием.

В первом часу ночи Ольга пошла спать, за ситцевым пологом была для нее приготовлена постель.

– А я к себе в интернат, - сказал Тимофей, прощаясь.
– Ровно в девять сбор на рыбалку.

3

...Пока Тимофей укладывал в рюкзак рыболовные снасти, Ольга пробовала освоить орочские лыжи. Палок к ним не полагалось, и она постояла в нерешительности, потом сделала несколько робких шагов и потеряла равновесие.

– Нет, ничего у меня не выйдет!
– сказала она с обидой на себя.
– Вы со мной намучаетесь.

– Смелее, не робейте!
– посоветовал Тимофей.

Он приладил за спиной рюкзак, стал на лыжи и зашагал легко, без всякого напряжения. Ольга почти с завистью глядела на него.

– Смотрите, как удобно на них, - сказал Тимофей, возвращаясь к Ольге.
– Ну, двинулись!

И она пошла за ним, сперва тихо, потом все быстрей и вскоре освоилась так, что перестала отставать. Тимофей радовался.

– Это ведь одно удовольствие каждое утро прогуляться на таких лыжах, - сказал он.

– У меня нет таких лыж.

– Так берите эти!

– А как я их вам верну?

– Как-нибудь приеду в Агур.

– Приезжайте!

Они прошли километра два сквозь тайгу по узкой, плохо протоптанной тропе, которая сильно петляла.

Солнце скупо проглядывало сквозь белесую морозную дымку. В лесу было тихо, только дятлы то здесь, то там коротко постукивали по звонким от стужи стволам. Тимофей шел впереди, изредка поглядывая через плечо на Ольгу, и радовался, что она так быстро освоилась с орочскими лыжами, подклеенными мехом.