Барракуда

— Моя карьера в порядке, за нее не волнуйся. А вот тебе советую остыть и вспомнить не только, что я твой друг, но и все, что касается дружбы с Зориной.

— Почему вы прицепились ко мне? У Андрея Ивановича было много друзей, например, Осинский.

— Ты знала о завещании? — спросил вдруг в упор Жигунов.

— В общих чертах.

— А именно?

— Надежда Павловна собиралась завещать мне старинные украшения — фамильные драгоценности. В свое время она хотела даже их подарить, но я отказалась.

— Почему?

«Детка» пожала плечами.

— Не знаю. Наверно, я не Гобсек, чтобы в одиночку млеть над сокровищами. Когда мне эту роскошь носить? В свет выхожу очень редко, все как-то больше в эфир, но там надо сверкать не камнями.

— А чем? — впервые улыбнулся Кирилл. Вот улыбка его осталась такой же: искренней и открытой. Однако поддаваться ее обаянию старая знакомая не собиралась.

— Послушай, у меня в запасе максимум полчаса. если можно, задавай вопросы по делу, и я постараюсь выложить все, как на духу, идет?

— Я, конечно, мог бы ответить, что здесь вопросы задаю я, — снова улыбнулся Жигунов, — но среди пирожков это было бы смешно. Хорошо, попробуем уложиться в твой максимум. расскажи мне об этой семье.

И она рассказала все. Припомнила собственное знакомство с Зориными и первого мужа — кого признавал лучшим другом хозяин, второго — которого крестила и обожала хозяйка, поведала о дворянских корнях потомка графского рода Ландсборро, описала по памяти старинную шкатулку и ювелирные раритеты в ней, доложила о необъяснимой тревоге, тщательно скрываемой от всех президентом фонда, о внезапном желании Зориной засветиться в эфире, вытащила на свет давно преодоленную тягу архитекторши к спиртному и обожание, с каким архитектор относился к жене — выложила все, что знала. Утаила только по непонятной для себя причине подслушанную ссору в «светелке». И сразу поняла, что предала. Потому что выдала не факты — душевное состояние этих людей и их отношение к тем, кого оба считали своими друзьями. Стало мерзко, противно и стыдно.

— Надеюсь, теперь я свободна?

Жигунов вдавил дымящийся окурок в выщербленное дно пепельницы.

— Почему ты все время стремишься к свободе, Кристина? Ведь это химера, обман, идеал одиночек. Нормальному человеку нужен человек, а не иллюзии.

— Тогда почему ты до сих пор без обручального кольца?

— Наверное, потому, что не могу назвать себя нормальным, — ответил он поднимаясь.

* * *

В разгар подготовки к эфиру позвонила секретарша и передала просьбу руководства зайти в кабинет.

— Хорошо, после вечернего эфира.

— Лев Осипович хочет видеть вас сейчас, — внушительно пробасила Наталья, многозначительно выделив последнее слово. Сорокалетняя холостячка с необъятными формами, мужскими повадками, низким голосом и неизменной «Примой» в зубах боготворила своего начальника и трепетала перед ним осиновым листом. С другими же была достаточно сурова и при малейшем ослушании начальственной воли тут же заносила ослушника в черный список, чтобы после мстить изо всех секретарских сил. В каком нафталиновом комоде откопал Лев сие басистое чудо — не знал никто, но присутствие в приемной этого цербера делало жизнь гендиректора СТВ намного спокойнее.

— Хорошо, через пять минут буду, — вздохнула Кристина.

Талалаев давно оставил первый канал и пестовал свое детище на пару с Лихоевым, правой рукой и генеральным продюсером. В последнее время ходили упорные слухи, что СТВ собирается сражаться за премию Тэффи, но в каких номинациях — никто не знал. Однако не это волновало сейчас ведущую «Арабесок». Ее бесила Женечка — сопливая двурушница, которая вымогала взятки, нагло используя имя Кристины. Наверняка, Лев уже знает о синей тетради, но редактор по-прежнему мельтешит перед глазами. Вот об этом, пользуясь случаем, и хотела поговорить Окалина.

— Ждет, — рявкнула могучая вассалка, не отрываясь от компьютера.

— Спасибо, — улыбнулась Кристина и толкнула дверь к сюзерену.

Талалаев разговаривал по телефону, приветливо кивнул, указал на стул. Через минуту с кем-то попрощался и нажал кнопку на рабочем столе. Тут же на пороге возникла Наталья Петровна.

— Наташенька, нам, пожалуйста, чайку. Или кофе? — вопросительно посмотрел на Кристину.

— Лучше кофе, без сахара и, если можно, какой-нибудь бутерброд, — она и не думала скромничать, потому как прихоть начальства сожрет ее обед. Теперь уже до конца рабочего дня не выкроить ни минуты.

— Лишилась из-за меня обеда? — усмехнулся Лев Осипович. — Наташа, сделай нам, будь добра, по паре с ветчиной и сыром.

Наталья послушно кивнула и выдворилась за дверь.

— Как жизнь?

— Нормально.

— У тебя всегда нормально, а сюрпризы преподносишь чаще других, — он выдвинул верхний ящик стола и сунул под нос «бухгалтерию» Грантовой. — Что мне прикажешь с этим делать?

— А что подсказывает совесть?

— Совесть — штука дорогая, ее могут позволить себе только нищие, — выбил сигарету из пачки, щелкнул зипповской зажигалкой. — Ну не могу я ее уволить, тебе это понятно?

— Вполне. Как и то, что в таком случае уволюсь я.

— Послушай, она действует на нервы, мозолит глаза? Никаких проблем! Будет работать с Лажухиным, а тебе дадим другого редактора, согласна?

— Нет.

— Почему?

— Не могу работать в одной команде с человеком, который загадил мое имя.

— Прекрати, это не серьезно! Откуда такая щепетильность? Ты же журналистка, должна быть прагматичной и знать, что наша профессия далека от романтики. К тому же, Грантова будет в другой группе.

— Я считаю командой весь канал, а не отдельные группировки.

— Не забывайся!

Дверь распахнулась, и в кабинет вплыла Наталья с большим подносом в вытянутых руках, от усердия секретарша закусила нижнюю губу, отчего вдруг стала похожей на обиженного кролика. Она бережно опустила на край стола драгоценную ношу и робко посмотрела на своего господина, ожидая от него похвалы.

— Спасибо, свободна, — сухо бросил тот, оставив без внимания просящий взгляд. Кристина вперилась в разрез секретарской юбки, чтобы не пропустить, как выскочит оттуда виляющий хвостик. — Ешь, — приказал Талалаев, когда секретарша испарилась, — я тоже перекушу. Может, подобреем да быстрее найдем общий язык.

— Благодарю, я не голодна, — поднялась Кристина.

— Сядь! — рявкнул вдруг Лев Осипович. — Господи, Окалина, почему ты такая зануда? Пойми, я Женьку с пеленок знаю, ее отец — мой самый близкий друг, с детства. Ну прошляпили девку, что ж теперь, добивать дуреху? Она и сама уже себе не рада, понимает, что натворила. Почему бы не дать ей шанс? Разве мы все не без греха? Как говорится, не судите да не судимы будете, — вздохнул с сожалением и опять потянулся к сигаретам. — Не хотел говорить, думал порадовать сюрпризом, — глубоко затянулся, уставился на строптивую ведущую, жестом указал на стул. Что-то в его взгляде советовало не спорить. — Мы выдвигаем тебя на «Тэффи», — сообщил гендиректор, — в номинации «лучшая ведущая информационной программы», — и ухмыльнулся довольно. — Ну что, будешь продолжать упираться? — она упрямо молчала. — У твоих выпусков самый высокий рейтинг. Если на полном серьезе заявишь в эфире, что наш президент — африканский шпион, тебе поверят. Ты довела зрителя до такой кондиции, когда он схавает любую лапшу, которую навесишь ему на уши, и с нетерпением будет ждать следующей порции. Потому что ты, Окалина, — ткнул указательным пальцем перед собой, — профессионал высокого класса. Только не думай, что кто-то еще от меня подобное слышал. Всю жизнь я считал талантом только себя и никого не хвалил, тем более, не восхищался. Сама знаешь, как у нас: ревность, зависть, скорее плюнем, чем скажем доброе слово. Но сейчас говорю прямо: ты — молодец, я тобой горжусь. И ты, как никто другой, заслуживаешь эту статуэтку. Так неужели мы позволим молодой дурынде сломать твою карьеру?