Барракуда

— Я — нет, а про вас не знаю.

— Ешь, — Талалаев миролюбиво придвинул тарелку с бутербродами, пропустив мимо ушей язвительную реплику, — ветчина со слезой, сыр с плесенью — вкусно! Говорят, от хорошей еды человек добреет, — Лев Осипович хитро улыбнулся и подмигнул непокорному таланту.

…Конечно, она никуда не ушла. Глупо терять, когда можно найти. Гендиректор слово сдержал: Женечку перевели к Лажухину, и уже через пару дней тот на каждом углу взахлеб нахваливал умницу-редактора. А Кристине достался выпускник химфака МГУ, чудом залетевший на СТВ. Он молился на ведущую, как на икону, и рядом с ней все чаще раскрывал рот, не издавая при этом ни звука. В такие минуты Степа смахивал на карпа — большого, беспомощного, с мокрой крупной чешуей и разинутым ртом, хватающим воздух. Впрочем, его белобрысая голова оказалась вполне толковой, и совсем скоро Кристина поняла, что получила неплохую замену. О том, что Окалина номинируется на «Тэффи», узнали быстро. Тут же принялись сплетничать, что рыбка попалась на золотой крючок, но в победе были уверены многие. Милиция оставила съемочную группу пока в покое, делом о двойном убийстве больше не донимала, но ни один из троих не был уверен, что больше не получит повестку. Как-то вечером позвонил Кирилл, поболтали ни о чем и распрощались довольные друг другом, удивленные взаимному желанию разговаривать, когда не о чем говорить. Рыжий залег на дно, с того дня не объявлялся ни разу, а Светлана, наверняка, была вся в ребенке и тоже не давала о себе знать. Так, в относительном покое, прошло два месяца, а в первую субботу третьего в девять утра раздался телефонный звонок.

— Здравствуйте! Кристина? — этот хрипловатый вкрадчивый голос она узнала сразу.

— Да. А кто говорит?

— Это Ефим Ефимович Осинский, припоминаете?

— Конечно, я же дважды довольно близко с вами общалась, а в третий раз вы меня просто спасли, припоминаете? — трубка ответила добродушным смешком. — Чем обязана?

— Помилуйте, разве возможно вам быть кому-то обязанной? Скорее, это мы, телезрители — ваши должники, ибо правда, какую вы несете с экрана, дорогого стоит. Сейчас ведь многие лгут, вы согласны? В наше время, к сожалению, ложь становится синонимом правды, кто с этим поспорит? А лгуну ведь не стать богатым, как ни старайся, вы не думаете, что именно поэтому вокруг так много бедных? И экономика, которую все ругают, здесь не при чем, поверьте! Все дело в нравственности нашего общества. Как кровле не устоять без столбов, так и этой бедной стране грозит падение, если мы все не перестанем друг другу врать, вам так не кажется?

— Не кажется, — холодно ответила Кристина. Ее раздражали подобные краснобаи. А Дубльфим не просто слова нанизывал одно на другое — плел из них кружева, и вывязывал узорчатую сеточку так, чтобы скрыть истинный рисунок узора. — Ефим Ефимович, извините, я очень занята. Вы звоните, чтобы поделиться мыслями о морали?

— Нет. У меня завтра день рождения, круглая дата.

— Поздравляю.

— А я могу услышать это не по телефону?

— Простите?

— Вы согласны стать моей гостьей?

— Извините, нет.

— Почему?

— Я устаю от толпы.

— Никого и не будет, только мы вдвоем. Ну, может быть, Сену или Средиземное море возьмем в свою компанию. Обожаю рыбные ресторанчики на воде! Где бы вы хотели поужинать?

— На Елисейских полях, — усмехнулась Кристина и посмотрела на часы: Осинский висел на телефоне уже десять минут. Странно, ей казалось, что деловые люди свое время ценят.

— Договорились, — пропустил иронию Дубльфим, — завтра в час за вами заедут. Постарайтесь быть готовой, я спланирую время, — и, не дожидаясь ответа, повесил трубку. Это было настолько нелепо, глупо и смешно, что не вызывало никаких мыслей, кроме одной: абсурд.

Воскресенье. Выходной. Полный покой и абсолютное безделье. Поздний подъем, горячий душ, чашка кофе, сигарета. В дверь позвонили. На голове — тюрбан из полотенца, на теле — банный халат, в мыслях — блаженная пустота. Открывать в таком виде нельзя никому, разве что одному Мишке, да только рыжий вчера доложился звонком, что улетает по делам за рубеж. Куда — не сказал, но уж точно не в ее дверь. Квартиру снова заполнили назойливые трели, требуя впустить незваных гостей. Из окошка высунулась кукушка и бодро прокуковала один раз. Черт, неужели Осинский не шутил? Не может быть, это просто какой-то бред! С какой стати? Она не давала повода переступать грань деловых отношений, да и Дубльфим, если честно, никогда не набивался в друзья. Хозяйка на цыпочках подошла к двери и заглянула в глазок. Прямо на нее уставилась незнакомая рожа, обрамленная торчащими ушами и смешным чубчиком первоклашки, в темном костюме, белой рубашке, при галстуке. Рожа раскрыла рот и внушительно пророкотала.

— Откройте, пожалуйста! У меня срочное сообщение от Ефима Ефимовича Осинского для госпожи Окалиной.

— Ее нет, — пискнула «госпожа», — а я — домработница, и мне запрещено пускать в дом посторонних.

— Кристина Дмитриевна, я должен доставить вас к самолету. И я выполню данное поручение, даже если придется для этого взломать дверь. А жалко, — ухмыльнулся глазку посланник, — дверь добротная, крепкая, сейчас такую редко встретишь.

— Я ни с кем не договаривалась о полете.

— Не знаю, мое дело маленькое. Приказано — доставлю, — похоже, он не шутил.

В большой комнате зазвонил телефон, хозяйка плюнула на переговоры и рванула туда.

— Алло!

— Добрый день, Кристина! Вы, конечно, препираетесь с моим человеком и не пускаете его за порог? — протелепатил Осинский. — Правильно делаете, пусть подождет вас в машине. Только поторопитесь, через два часа тридцать, нет, уже двадцать восемь минут мы взлетаем. Не забудьте загранпаспорт.

— Ефим Ефимович, — возмутилась Кристина, — что за шутки? Я никуда не собираюсь лететь!

— Неужели? — прошелестел вкрадчивый голос. — Помнится, вы обещали поужинать со мной на Елисейских Полях, забыли? Не хочу верить, что вы способны на обман юбиляра, жду, — и отключился. Кажется, в этой компании шутки шутила только она.

Дальше все завертелось колесом: поездка в машине с мигалкой при полном молчании, Шереметьево-2, пустой салон маленького самолета, взлет, посадка, улыбчивый француз на таможне, чужая картавая речь, мелькающие мимо дома, роскошные витрины и цветущие каштаны, портье за стойкой, ковры, зеркала, бесшумный лифт, ключ. У двери номера Осинский окинул взглядом скудный багаж из одной сумочки на длинном ремне, перекинутом небрежно через плечо, и улыбнулся.

— Я подозревал, что вы заявитесь в джинсах, однако то место, куда мы пойдем, не гостиница. Очень прошу вас переодеться, — сунул в руки дорожную сумку, — это вам. Если не понравится, выбросите, но после ужина и не при мне. Только знайте: согласитесь принять — буду счастлив. В свой день рождения я балую себя тем, что одариваю других. Позволяю себе подобную роскошь крайне редко, всего раз в году, — и, отвернувшись, открыл соседнюю дверь. Кто бы сказал, что с ней такое возможно, подняла б юмориста на смех. В памяти вдруг всплыли слова: наверное, Сатана улыбался его мамаше, когда перерезали пуповину. Может, и так. Да только «детка», в отличие от бедной Надежды Павловны, не собиралась закладывать душу.

То, что было в коробках из сумки, запросто могло затуманить мозги. На гостиничную кровать скользнуло не вечернее платье — мечта, угаданная чужим талантом. Не уступали этому чуду и туфли, чью кожу хотелось ласкать губами. Но главный сюрприз скрывался в бархатном футляре — изумрудное колье, стоившее не один год работы популярной телеведущей. Сияние причудливо соединенных драгоценных камней различной формы и огранки завораживало и развращало, заставляя понять, как легко иногда стать подкупной. Ошалелая Кристина опустилась на стул, вытащила, не глядя, из пачки сигарету, щелкнула зажигалкой. И поняла, что для чего-то очень нужна Ефиму Ефимовичу Осинскому — человеку, в ком нуждались многие. Не ясным оставалось одно: что требовалось Дубльфиму: гостья или ее друзья, убитые и живые.

Чтобы ловчее это понять, она подарила зеркалу час, результатом осталась довольна. Удобно пристроилась в кресле, нажала кнопку пульта, с интересом уставилась на оживший экран. Увлеклась и пропустила стук в дверь, а когда услышала повторный, подумала, что Осинский здесь очень некстати, гораздо интереснее наблюдать, как эфирят ее французские коллеги. С сожалением выключила телевизор и громко пригласила.

— Войдите!

При виде новой Кристины у юбиляра на секунду сузились глаза.

— Готовы?

— А не похоже?

— Мужчина и женщина на многое смотрят по-разному, — улыбнулся Ефим Ефимович. — И часто то, что восхищает глаз мужской, делает недовольным женский.

— Да? Но я довольна собой, мне кажется, я выгляжу вполне прилично. А что думаете об этом вы?

— Мои мысли сейчас слишком банальны, лучше о них промолчать. Однако в одной могу смело признаться: кроме прочего я думаю о Клоде.

— О ком?

— Хозяине «Серебряной башни», куда я вас приглашаю отметить юбилей, — он распахнул дверь и склонился в галантном полупоклоне, не боясь выставить напоказ плешивую макушку. — Прошу!