Белка

Пахотнюк, пытавшийся в этот момент продраться к выходу через толпу, которая пёрла отчего-то в противоположном направлении, растолкал всех и подобрался к Карлу, схватившись ему за руку и остервенело потрясая ее:

– Недожарили, сволочи… Уволю… А ты молодец. Как вовремя! И топор удачно прихватил.

– Ну, как же на банкете без топора? – спокойно ответил Карл. – Выпивка есть ещё?

– Да хоть залейся.

Столы скоренько поправили, убрали трупы и разбитые тарелки, сняли с гардины Рябинкина, бегемота вернули на постамент и продолжили банкет. Спел местный Карузо, выступили девочки, одетые цыплятами, толкнул речь главный промышленник, пожаловавшийся, что розничные торговые сети не хотят брать их яблочное пюре «Сюрприз». Затем завели музыку, и желающие пошли плясать. Особенно разошёлся хромой Рябинкин, который утащил у кого-то из ряженых девушек кокошник, нацепил его себе на голову и принялся отплясывать смесь из гопака, самбы и нижнего брейка, да так лихо, что ему устроили настоящую овацию. Возвращались к столам, хлопали по рюмочке и снова пускались в пляс.

Не было, пожалуй, ни одного человека в зале, включая хмурого Попова, который не мог бы не признать – банкет удался.

V

Очнувшись, Егор Тимофеевич долго не мог понять, где находится. Темно. Трудно дышать. Снизу холод пробирает. Оказалось, упал в кабинете с дивана, а сверху на голову свалился сюртук.

Привстал. Виски стиснуло, перед глазами поплыло. Во рту сушь, в правой части живота потягивает печень. Ползком добрался до сейфа. Дрожащими руками вставил ключ в замок. Открыл. Подивился, что спирта осталось меньше половины емкости. Когда выпил, вспомнить не смог. Никакой подходящей посуды поблизости не нашлось, решил пить из горла. Так и приложился, сидя на полу, к горлу тридцатилитровой бутыли. Внутри всё обожгло. Зажевать было нечем. И всё же немного полегчало почти сразу. В дверь отрывисто стукнули, и вошёл Егубин.

– Доброе утро, - улыбнулся он.
– Разрешите-с?

– Да вошёл уже, - пробормотал Пахотнюк. – Чего тебе?

– Да вот-с, вы вроде как вчера денег обещали выделить на строительство вокзала…

– Я? Денег? – Пахотнюк наморщил лоб.
– Если только по пьяни… Денег-то нету. Ты знаешь, во сколько вчерашний банкет обошелся? Три твоих вокзала. Будешь? – он кивнул на бутыль.

– Благодарствую-с, у меня с собой, – Егубин извлёк из кармана плоскую фляжку и отпил немного, пробормотав: - Ваше здоровьице-с.

Потом постоял, подумал и добавил:

– И всё-таки зря вы, Егор Тимофеич, так с вокзалом. Выборы на носу. Скажут – что же глава третий год никак маленькую такую сараюшку достроить не может? Непорядок-с...

– Ой, черт, - потирая голову, простонал Пахотнюк. – Ну, нашёл ты время нудеть…

В это время в дверь снова постучали.

– Да! – крикнул Глава.

На пороге появился крепкий, представительного вида мужчина с бегающими глазками и двухдневной небритостью.

– Криворотов? – удивился Пахотнюк.
– А ты-то что припёрся?

– Вы просили зайти, - отозвался Криворотов, начальник лечебницы.

– Не помню, - Пахотнюк наконец встал с пола, переместил бутыль на диван и сам сел рядом, обнимая её одной рукой.
– По какому поводу?

– Не могу знать.

– Ну, так и катись тогда, пока я добрый.

– Оно, конечно, можно, - Криворотов опустил глаза.
– Только разговор и у меня к вам есть. Серьёзный.

– Господи, да откуда вы все взялись на мою голову? – Пахотнюк с усилием приподнял бутыль и сделал из горлышка большой глоток.
– Ладно, говори, что там у тебя…

– Вы, Егор Тимофеевич, знаете – институтов я не кончал. Я лечу по призванию да по моей душевной нужде. Но у себя в лечебнице я порядок навёл, это вы вряд ли будете оспаривать. Если я скажу – резать, тут же и отрежут, не посмотрят, что у них диплом, а у меня два класса образования. Потому как у меня авторитет, и я всегда стараюсь людям добро сделать.

– Ты ближе к делу давай, не разглагольствуй, - поморщился Пахотнюк.

– Так я уж к делу и подошёл. Тут привезли ко мне одного психического. Не люблю я таких. Вроде больной человек – всякую чушь несёт, на сестёр бросается, укусить норовит. А лечить его непонятно как. Что резать-то, если у него вся болезнь в голове? Без головы вроде как он и совсем бесполезный будет, разве что на мясо, да и то боязно – вдруг на тебя сие безумие перекинется. Ну, приказал я до поры до времени связать его, пока придумаем, что делать. Честно говоря, по неопытности решил сначала, что белка.

– Кто?

– Ну, сие есть научный термин. По-простому – белая горячка, от выпивки бывает, когда неумеренно потребляют. А тут и второго привезли. Кричит: «Окститеся, вы раку попрали!». Я уж, по правде, думал им обоим головы оттяпать. Но потом заметил случайно у второго на ноге ранку какую-то. Присмотрелся – укус. То ли человечий, то ли звериный, не поймёшь. Вроде как зверек какой укусил средних размеров, типа кошки или крокодила. Пошел первого пациента посмотреть – а он коньки уж отбросил. Приказал раздеть, и нашел на ягодице – ну, это жопа по-научному – такой же укус.

– И что ты хотел этой своей повестью сказать? – спросил Пахотнюк.

– Неладно у нас что-то, - ответил Криворотов. – И неспокойно мне от этого. Промеж персоналу уж разговоры пошли, говорят, бешеная белка завелась в лесу. И кого куснёт – тот моментально с катушек съезжает, всяк по-своему. А некоторые и дохнут от невыносимой психической нагрузки. Я, конечно, институтов не кончал…

– Ладно, хватит. Чего ты хочешь-то от меня?

– А уж это вам видней. Моё дело сообщить. Пойду я…

– Ступай.

Криворотов спешно откланялся и скрылся за дверью.

– Вот ведь бабы-то… - пробормотал Пахотнюк, снова отхлёбывая из бутыли.

– Какие бабы? – не понял Егубин, до сей поры тихо стоявший в углу возле сейфа.

– Да наплодили уродов… Пришёл, рассказал незнамо что… Только голова сильнее разболелась.

– А я вот думаю, Егор Тимофеич, - молвил Егубин, - что эта белка как раз вовремя-с.

– В каком смысле?

– А надо о ней раструбить – бедствие, мол, будьте бдительны. А вы тем временем её изловите, да и станете героем аккурат перед выборами-с.

– Как же я её изловлю? Сачком, что ли?

– Да это и неважно. Покажете ободранный трупик, всё утихнет, да и довольно-с.

– Ну, может, и есть в этом толк… Ладно. Я спать. После обеда позови мне Твердищева. Посидим, помозгуем.

Пахотнюк откинулся на спинку дивана и закрыл глаза.

VI

Галя сидела у себя в комнате в простом домашнем платьице с укороченным лифом и жевала уже шестой бульонный кубик. Ей было грустно, причем она сама не понимала, отчего. Она взяла лист плотной бумаги и цветные карандаши и, присев возле бюро, принялась рисовать саму себя. Через пару минут Гале стало ясно, что рисовать она не умеет абсолютно – девушка на рисунке получилась косоглазой, кривоногой, а серёжки в её ушах больше напоминали арбузы, повесившиеся от скуки на тоненьких ниточках.

Галя вздохнула и начала подрисовывать рядом другую фигурку – в кожаной куртке и светлых штанах. Она вышла уже намного лучше, только с ростом Галя немного ошиблась. Молодой человек едва доставал хромой девушке до плеча.

И тут что-то стукнуло в окно. Галя распахнула створку, высунула наружу голову и тут же получила камушком промеж глаз, отчего у неё слегка помутилось в голове, а по носу вниз побежала горячая струйка. Снизу донёсся сдавленный шепот: «Извините».

Галя начала второпях переодеваться, попутно промакивая рану носовым платком и стараясь не испачкать одежду. На этот раз она выбрала нежно-голубое лёгкое платье с пышными рукавами и лентой под грудью, соломенную шляпку и белые перчатки с красными пальцами. То есть, они стали красными, как только Галя приложила рукой платок ко лбу.