Белка

А Егор Тимофеевич в сопровождении Рябинкина, Егубина и Михеича, который вновь гордо восседал за рулем, в это время подъезжал к дому «Надежда», чтобы провозгласить его торжественное открытие. Пахотнюк был не в духе из-за того, что ему в 6 часов утра позвонил пьяный Твердищев и доложил, что лес прочесали, Белку не нашли, зато в тумане обстреляли друг друга, положили трёх человек. Глава пообещал Твердищева уволить и скормить рыбкам в своем аквариуме, но обещание пока не сдержал, поскольку, во-первых, дико болела башка, во-вторых, увольнение Твердищева проблему Белки не решало, а в-третьих, никакого аквариума у Главы не было.

– Ну-с, Егор Тимофеевич, речь заготовили-с? – поинтересовался Егубин, когда Михеич уже припарковывал джип между двух телег.

– Да ну её к лешему, - буркнул Пахотнюк. – Найду, что сказать.

Он взглянул на дом оценивающе.

– Ну что ж, впечатляет. А не кривовато?

– Да это с данного угла зрения-с такая иллюзия, - успокоил Егубин.

Они выбрались из машины. Вокруг высокого серо-желтого здания собралась небольшая кучка зевак. Стояли журналисты с ручками, блокнотами и диктофоном, а один даже прилаживал к штативу массивный киноаппарат. Две девушки в кокошниках держали ленточку.

Пахотнюк, не став тянуть время, приблизился к толпе и заговорил:

– Приветствую наших уважаемых горожан! Вы присутствуете при небывалом событии в истории Поселения – мы построили дом! И не зря он носит имя «Надежда» - смотрите, какой он жёлтый и большой! И в этом доме мы будем с вами жить и надеяться… Э…Пожалуй, перережу-ка я ленточку.

Слегка трясущимися руками Глава откромсал от ленточки солидный кусок, после чего провозгласил:

– Право первой опробовать подъёмник предоставляется почётной гражданке нашего уезда, доярке-миллионщице Кларе Гавриловне Шнапс!

Из толпы выдвинулась ужасающих размеров бабища в коричневом платье с медалькой на левой груди и чёрным обгрызенным бантиком на правой. Она окинула всех торжествующим взглядом, помахала рукой, видимо, воображая себя кем-то вроде Гагарина, и приблизилась к подъёмнику.

Подъёмник представлял собой большое кожаное кресло, подвешенное на четырёх верёвках к стене дома. Он приводился в движение огромной рукоятью, которую должен был крутить привратник в ливрее, стоявший тут же с широченной глупой улыбкой на бородатом лице.

Клара разместила свою тушу в кресле, вцепилась лапищами в поручни, а привратник напрягся и взялся за ручку. Начался подъём. В толпе кто-то захлопал. Послышался всхлипывающий голос: «Надо же, дожили…». Привратник крутил и крутил, а кресло всё ползло вверх, утаскивая весело дрыгающую ногами доярку в небо.

Однако, когда кресло достигло высоты шестого этажа, привратник вдруг выкинул странный фокус – он дико загоготал и выпустил ручку из рук. Все охнули. Подъемник с тушей госпожи Шнапс рухнул вниз и гулко ударился о землю, произведя весьма внушительное сотрясение. В ту же секунду вдоль серо-желтой стены от фундамента в сторону крыши побежала, извиваясь, словно змея, тоненькая трещина.

– Берегите-с головы! – вдруг заверещал Егубин и пустился наутёк.

Трещина моментально расширилась, и «Надежда» торжественно рухнула, порождая горы строительного мусора и клубы пыли.

Пахотнюк, получивший удар по голове обломком разлетевшейся рамы, подошёл ближе к обломкам дома и осмотрел масштабы трагедии.

– Рябинкин! – крикнул он. – Давай распоряжайся здесь.

– Слушаюсь, Егор Тимофеевич, - бодро ответил Рябинкин.

– Доярку починить, мусор убрать. Этого с кинокамерой поймать, камеру сломать. Швейцара расстрелять, потом разобраться, кто таков.

Откуда-то из клубов пыли раздались голоса мужиков:

– Да он того, гикнулся уже… А глянь-ка – следы от зубов на всю ногу!

Глава плюнул на землю, развернулся и зашагал к машине, где его поджидали Михеич в весьма бодром расположении духа и Егубин, забившийся в угол на дальнем сиденье.

Пахотнюк залез внутрь.

– Михеич, трогай. А с тобой ещё будет разговор, Фрол Гвидонович. Небось, дом-то соорудил из песка с грязью без единой крупинки цементу.

Егубин молчал.

Джип выехал на тракт. Михеич ехал не спеша, явно получая удовольствие. Пахотнюк покосился на него и вздохнул.

Тут в лобовое стекло врезался солидных размеров булыжник, оставив после себя раскидистую ветку трещин. Михеич затормозил.

– Это что ещё такое?
– взревел Глава, выбираясь из машины.

К джипу приближались три чумазых пацана в мешковатой рваной одежде.

– Вы что, совсем озверели? – возмутился Пахотнюк, мысленно готовясь поймать ближайшего за вихры и переломать ему позвоночник.

Однако в него один за другим полетели камни. Пахотнюк прикрыл лицо рукой и вскрикнул от удара в грудь. Из машины высунулся Егубин:

– Егор Тимофеевич, едемте-с, ну их…

Камень долетел и до него, расшибив лоб и ободрав ухо. Егубин вывалился на асфальт. Подбежало ещё двое пацанов и принялись мутузить ногами уже мёртвое тело, из головы которого вытекала серая муть.

Пахотнюк запрыгнул в джип, закрыл дверь. Михеич рванул с места. Пара камней ударилась в заднее стекло, но машина уже разогналась, и её было не достать.

– Что же творится-то?
– пробормотал Пахотнюк.

– И не говорите, барин, - отозвался Михеич.
– Я чуть в штаны не напустил. А штаны-то новые…

– Ты куда едешь-то?

– Да знамо куда – подальше от этих.

– Стой.

Джип замер у обочины. Глава вышел из машины и отдышался. Они стояли возле забора морга. Михеич, оказывается, так разогнался, что заехал в самое Ровнецо. «Не дай Бог, бензин ещё кончится», - пронеслось в голове Пахотнюка. Ноги понесли его к калитке. «У Карла топор, - подумалось почему-то.
– Как-нибудь отобьёмся».

Войдя во двор, Пахотнюк поморщился – возле его ног валялась куча собачьих трупов с перегрызанными глотками. Обойдя их, он направился к сараю.

– Карл! – позвал он и тут же обмер.

Посреди двора Карл размеренно и чётко рубил дрова. Поставит чурку, взмахнёт топором – чурка пополам. Ещё раз взмахнет – ещё пополам. Молча, не спеша. Да было бы уж и вовсе странно, если бы Карл при этом заговорил. Потому что головы у него не было, а из обрубленной шеи тоненькой струйкой текла кровь.

Пахотнюк закричал и побежал наобум, сломя голову. Врезался в забор. Споткнулся о собачий труп, потом о человеческую ногу. Вылетел со двора и до смерти перепугал Михеича тем, что вцепился ему в рукав и запричитал: