Бессонница

Несмотря на жалкую ухмылку, в нем проскользнуло то, что увидел я в самом чистом виде, без улыбочки, когда он поднимался после того, как ударил одноглазого и кричал самому себе: дура! Я достал из кармана деньги, но мелочью 50 рублей не набралось, тогда протянул ему сто рублей.

Мы прошли вдоль забора, через дырку оказались в саду, и я набил карманы яблоками, а за яблонями стоял ржавый комбайн. Дядя Эдик зашел за него, расстегивая ширинку. Пока он писал, я съел несколько яблок. Потом он первый, а я за ним направились по стежке к железным воротам, которые, видно, никогда не закрывались.

Сразу за воротами - шоссе; напротив - магазин. На ступеньках - ведро с черной водой и тряпкой; рядом уборщица разговаривала с мужчиной в рваной телогрейке. Мы поднялись на крыльцо. Дядя Эдик пропустил меня вперед - в магазине пахло только что вымытым цементным полом; мне расхотелось идти по нему, и я повернул обратно.

На крыльце ни ведра, ни уборщицы уже не оказалось, и я один ел яблоки. Потом заметил мужчину в рваной телогрейке. Околачивается у железных ворот напротив и смотрит на меня. А когда я посмотрел на него - отвернулся. Едва дядя Эдик вышел из магазина, этот мужчина подскочил к нему. Дядя Эдик поставил чемодан и вынул из кармана сдачу... Когда мы немного отошли от магазина подальше, дядя, оправдываясь, признался мне:

– Я ему должен...

– У нас еще много денег, - говорю.
– Ты не беспокойся.

– Я не беспокоюсь, - пробормотал он.

– Что это за круги?
– спрашиваю.

Он посмотрел на чемодан.

– Эти?
– показал.
– На него ставили бутылку.
– Рукой - по кругам, но они уже засохли, плюнул на них, еще потер, только размазал.
– Ладно, потом вытру, - руку - о штаны.
– Так ты говоришь: мама не встретила.

– Да, - говорю, - то есть не совсем так.

– Понятно, - говорит.
– Но ты хоть знаешь адрес дяди Жоры?

– Нет, - отвечаю.
– Бабушка посылала маме телеграмму до востребования.

– Дааа-а, - протянул.

– А чего ты берешь в голову?
– интересуюсь.

– Я как раз не беру, - отвечает.
– Я просто хочу разобраться.

– Так чего лезешь ко мне в душу, - говорю.
– Разве ты не знаешь, что я еду опять к бабушке?

– Ах, какое прекрасное место!
– воскликнул дядя Эдик.
– Разве можно пройти мимо?
– свернул к реке, и я за ним. На другой стороне - многоэтажные дома, трубы и набережная.
– С этой стороны нас не видно за кустами, объясняет.
– А с той - если милиция и заметит - только через мост, а это слишком большой крюк, - и дядя достал бутылку из чемодана и помахал ею другой стороне, засмеялся - иногда и я так смеюсь, потом спохватился: - Я же тебе конфету купил, - протягивает.

Разворачиваю ее, но после кислых яблок от конфеты заныли зубы. Правда, быстро перестали, потому что здорово находиться рядом с дядей, когда он в таких прекрасных местах пьет водку.

Я говорю ему:

– Закусывай.

Он машет:

– Ладно, - но все же открывает чемодан и отламывает хлеба.

– Не ладно, - говорю, - а после водки надо хорошо закусить.

Дядя Эдик еще выпил из горла, а я не смотрю, чтобы он не поперхнулся, смотрю на реку - и ничего лучшего нет, чем наблюдать, как течет вода в погожий день; потом оглянулся - жует.

– Вот так, - говорю, - а то потом тащи тебя.

Он усмехается и с набитым ртом спрашивает:

– А ты?

– Не хочу.

– Это же твоя курица.

– Она такая же моя, как и твоя, - говорю.

– Нет, - говорит и еще кусает.
– Тузов оставил ее для тебя, а я съем.

– Пока не хочу есть, - говорю, - а захочу - купим. Деньги еще есть, проверил в кармане, - ешь.
– А я после конфеты мясо не хочу, - повторяю.

Дядя Эдик спустился к воде, моет жирные после курицы руки, еще жует:

– Когда я не хочу думать, что будет потом, я пью водку.

– Это твое дело, - говорю.
– Я же тебе не запрещаю!

– Да ты и не можешь мне запретить, - возвращается; остатки еды положил в чемодан и закрыл его.

– Никто не может никому запретить, - объявляю.
– И мне ехать туда и обратно!

– Да, - говорит.
– Ты это понимаешь, а они этого никак не могут понять.

– О н и просто думают о себе, - говорю.
– Они слишком много думают о себе, даже когда думают обо мне, и ты - тоже; все вы - все равно думаете о себе. Куда ты?
– удивляюсь.

Дядя Эдик с чемоданом спускается к воде, плещет ею на засохшие круги от бутылки вина, трет пальцами, и вода скатывается с кожи крупными каплями на камни у берега. Потом поднимается и смотрит на часы, а вымытый бок чемодана блестит на солнце, как стеклянный.

Переходим по мосту через реку. У перил нагнулся рыбак с удочкой. Дядя Эдик останавливается.

– Дай мне половить, - попросил.

– Пошли, - я его тяну.

– Нет, я хочу угостить тебя рыбой, - говорит заплетающимся языком. Дай удочку, - продолжает.

– Пошли, - я говорю, и сам иду - надеюсь, что дядя Эдик пойдет за мной, - иду по мосту один, но шагов сзади не слышу и, когда перешел на другую сторону, оглянулся: дядя все еще разговаривает с рыбаком - о чем, конечно, не разобрать; тогда я заорал: - Скорее!
– и себе: - Как ты мне такой надоел!

А он выхватил у рыбака удочку, переломал ее на колене и швырнул вниз. Я отвернулся, чтобы не видеть, как его сейчас сбросят с моста в воду с моим чемоданом, и заплакал. Сквозь слезы вижу: идет навстречу мама под ручку с каким-то дядей, но я почувствовал, что и этот дядя - не тот, за которого она собирается замуж. Тут я услышал сзади шаги дяди Эдика и перестал плакать, а мама выдернула свою руку и что-то сказала этому человеку - он повернулся и стал переходить через дорогу на другую сторону. Мама подбежала ко мне:

– Каким образом он с тобой?
– удивилась. И тут же: - Ладно!
– Нагнулась и прошептала в ухо: - Ты не говори ему, что я твоя мама. Промолчи, будто не знаешь меня, а я потом все объясню...
– И другим голосом спросила у подошедшего дяди Эдика: - Почему мальчик плачет?

Дядя не стал отвечать - засмеялся, обнял ее и стал целовать, а я отвернулся к мосту, но рыбака не увидел, и решил, что тот спрыгнул за удочкой.

– Почему... плачет!..
– опять повторила мама, уклоняясь от поцелуев, но все же не отталкивая дядю Эдика, и получалось, будто она подставляла под его губы то одну, то другую щеку.
– Довольно, - сказала она хмурясь, заметив, что я смотрю неотрывно на нее.
– Хватит!
– и повела плечом так, что дядя чуть не упал.

Тем не менее, дядя был очень доволен собой и не заметил, как она его оттолкнула.

– Старик, - обратился он ко мне в самом что ни есть наилучшем настроении.
– Давай эту бабу сводим в кабак. Тут рядом есть один... продолжал дядя Эдик, подмигивая мне.
– На втором этаже, если найдутся места, очень хорошо будет, - сказал.
– А в такое время места должны быть...

Через несколько минут мы сидели втроем за одним из столиков на плоской крыше какого-то сарая, может быть, даже гаража, скорее всего - бывшей столовой или пивной, но теперь это заведение называлось рестораном, внизу играла музыка; конечно, тут произведен был ремонт, но все равно чувствовалось, что здесь было раньше, и пахло собаками.