Бессонница

– Павлик?
– подбегаю к нему.

– А где мама?
– сразу же спросил.

– Ах, да, - не знаю, что ответить, и в одну минуту его жалкое положение передалось и мне.

– Вы - дядя Жора?

– Нет, - отвечаю, вымучив улыбку, и - улыбнувшись, сумел показать на лице прежнюю беспечность и уверенность.

– А где мама?
– еще раз спрашивает Павлик.

Через минуту перрон опустел. Даже те пассажиры, что шныряли по перрону пытаясь разобраться в нумерации вагонов, - наконец заняли свои места и выглядывали из окон. Из двадцать пятого вагона после восьмого полилось на землю. Один из милиционеров, вышедших на перрон, заорал проводнице:

– Почему не закрыла туалет?!

– Сломалась ручка в двери!

– А то, - вопит, - здесь санитарная зона!

– Кто-то не выдержал, - оправдывается проводница.
– Санитарная зона 45 километров и стоянка 10 минут.

Подбегает большая мохнатая собака и лает на проводницу. Та замахала:

– Иди дальше, туда...

– А то напишем бумагу!
– не унимается милиционер.

– Извините, спасибо, - благодарит его проводница.

Собака продолжает гавкать.

– Она просит, чтобы ее впустили в вагон, - подсказываю проводнице. Тоже хочет ехать.

– Дальше, дальше, - показывает собаке проводница.
– Неужели ты не понимаешь?

Раздался свисток тепловоза. Милиционеры направились к вокзалу. Собака наконец сообразила и побежала дальше. Из вагона-ресторана ей выбросили кости. Тут же объявились и другие собаки. Павлик забыл про маму и смотрел, как они грызут кости.

Дорога к желтому дому

Когда я была почти готова, раздался звонок в дверь; теперь ничего не страшно - открыла, даже не заглянув в глазок. Соседка попросила яйцо и соли. Смотрю на нее с недоумением.

– Яйцо и соли, - повторила.

– Зачем яйцо и соли?

– Яйцо и соли. Я делаю салат. Все приготовила: рыбу, картошку сварила, лука, моркови, и забыла, спохватилась, яйцо купить и соль забыла.

– У меня нет, - говорю.
– И никогда не было.

– Не может этого быть. Соли, - говорит, - неохота в магазин идти.

– Посмотри, - говорю, - сама в холодильнике.

– Хто это соль в холодильнике держит?

– Я.

– Зачем?

– Какая разница, - сказала, а хочется просто расплакаться, не понимаю, чего она от меня хочет.
– Я, - говорю, - есть не хочу, - раскрыла холодильник. Даже бананы. И сосиски. В морозильнике хлеб и печенье.

– Зачем у тебя, Фрося, в морозильнике картошка?
– спрашивает.

– Он сказал, - говорю.
– А вот на...
– протягиваю ей кофе, - насовсем. Я уже никогда больше не захочу кофе. Вместо соли, - говорю. Тут увидела соль.

– Вот, - говорит, - видишь.

– Не вижу, - говорю.

– Вот.

– Если видишь, бери.

– А яиц у тебя нет?
– опять спрашивает.

– Тебе лучше знать.

– Слушай, - говорит, - что это у тебя за запах?

– Из холодильника?

Понюхала, закрыла холодильник.

– Нет, запах не холодный, а летний.

– Какой?

– Летний, то есть, как летом, когда тепло и хорошо. А почему ты в черном???

– Потому что запах, - говорю.

Она сама прошла в комнату, без приглашения. В одной руке соль, в другой кофе.

– Отсюда идет. Какой приятный!

– Да, - говорю, - приятный, действительно.

– Это от цветов, - говорит.

– Нет, не от цветов. От цветов зимний запах. Да и у меня нет цветов разве не видишь пустые вазы?

– А еще от чего может быть?
– удивилась уходя.

– Действительно, - согласилась с ней, - от чего может быть еще...
– и поспешила вслед, а дверь оставила открытой, чтобы благоухание благоухало для всех.

Оборачиваются. У женщин на головах не платки, а мужские сапоги с навозом на подошвах - и запах. Еще они посмотрели на меня, я испугалась; не знаю от кого убегаю, куда бегу. Прибежала ночью. Во мраке зажегся огонек, потом пропал, опять зажегся, исчез, появились два огонька, потухли, опять загорелись... А, это фары и дорога горками! Проехал мимо лысый мужик на машине. Я его не знаю, но мне сказали, что это Иван Антонович. Нет, задний ход, вернулся. Я сажусь к нему в машину, въезжаем внутрь церкви. Через окна сияет солнце - в его лучах воздух, как пшенная каша; молящиеся крестятся; каша над ними шипит и брызгает, словно на огне. Выходит священник с золотым крестом, тут из-под колеса курица - перья разлетаются фейерверком; еще вижу, как от креста золотые зайчики мечутся по стенам. Появляется очень толстая и высокая баба, прикладывается к иконам на стене - все лампады по очереди у нее на меховой шапке; звенят, позвякивают медные кольца на цепях, но масло не вылилось никому на головы, и... вот - за стеной сигналят без умолку, с остервенением подхватили собаки. Выбегаю из церкви - неизвестно откуда взялся Тузов и схватил меня за руку, другой - держит какого-то мальчика... Не обращая внимания на сливающиеся воедино тревожные гудки автомобилей, шатаясь, перебирался через дорогу пьяный; при этом он держал руки в карманах и курил на ходу сигарету. Тузов закричал срывающимся в визг бабьим голосом, опять новым для меня - и чужим, далеким:

– Эдик! Эдик!..

* * *

И я не расспрашивал ее ни о чем, и губами видел в темноте, как Фрося закрыла глаза и улыбается, проводил руками по ней - над нею, не касаясь ее. И только раз она проговорилась:

– Они хотели меня изнасиловать, но я молилась, и у них ничего не получалось, и, может, поэтому было очень страшно, еще страшнее...

А я молчал, только обнимал ее, по-прежнему обнимал, и уже руки над ней, в воздухе, сделались тяжелые, будто чугунные, однако я не ощущал усталости, забыл про нее, как можно забыть во сне про любимого и дорогого человека; вдруг она спросила:

– Умерла ли мама?

Я молчал, но почувствовал, как Фрося открыла глаза, и тогда сказал:

– Да!

И она замолчала, надолго замолчала, и лежала с открытыми глазами, не мигая, и уже мои руки перестали быть крылатыми, они опустились на нее, и Фрося сказала:

– Какие они тяжелые, раньше не замечала.

И - вот - полилось со второго этажа, словно камешки застучали по решетке, как несколько дней назад, и я осознал, остро почувствовал бездну времени, будто прошли годы, и от этого ощущения стало жутко, и сейчас я понял Фросю после того, как ее били по ребрам...

– Ты не хочешь со мной...
– сказала она, - потому что меня хотели изнасиловать, и ты думаешь: может, я скрываю, может, на самом деле изнасиловали; тем более - я в таком состоянии, что точно не помню; одно помню: хотели изнасиловать и били по ребрам, но у них ничего не получилось.

А я сказал:

– Ничего я не думаю, это не может иметь, не имеет никакого значения: так или этак.

– Для мужчины имеет, - сказала она.
– Для вас все имеет значение. И ты еще, может, боишься заразиться чем-нибудь. Ведь, правда, да?

– Да, - тогда сказал я, чтобы отвязалась.

Фрося еще прошептала в ухо:

– Ты не хочешь со мной, потому что я...
– и не закончила: сумасшедшая; но я понял и сказал:

– Да, - а потом: - Нет!

Она вздохнула:

– Конечно, я постарела, и со мной совсем не интересно, но как мне жить тогда, если я хочу, если я могу быть только с тобой, и пускай у тебя будут девушки, сколько угодно, но я хочу быть с тобой, и ты встречайся с ними, а я буду рядом...

Приснилось: я - женщина. Я в театре на сцене. Вернее, не совсем на сцене, а за кулисами, но все равно на сцене. В декорациях деревня, ветхие домишки, столбы, заборы, поросшие мхом, - и ни души. Наконец появляется почему-то японец, и я от него удаляюсь, прохожу по какому-то коридору, за мной шаги, вижу дальше по сторонам кусты, за ними начался лес. Не листья шуршат, а на ветках - колокольчики; их так много, будто листьев, ветер подует - они стрекочут, как кузнечики - до безумной головной боли. В лесу кладбище, и я иду между крестов с желтой подушечкой в руке. Оглянулась: где японец? И, оглянувшись, я сразу - в своей деревне, дома, - лихорадочно собираю вещи, спешу на электричку, и понимаю: сюда не вернусь, - в окна всякая дрянь лезет, рожи; среди рухляди, тряпья нахожу гипсовую маску женского лица - такие делают после смерти, и - узнаю себя. Она падает у меня из рук и разбивается на четыре части. Одну четвертинку аккуратно укладываю в чемодан, в этот момент заходят две девочки в белом. Они запели, и я открыл глаза - ее рядом не было. Я нажал на кнопку будильника, все сразу смолкло. Позвал ее - Фрося не отзывалась; прошедшись по квартире я задумался, что означает желтая подушечка.