Бессонница

* * *

Куда говорил он, туда и поворачивала. Но говорил: то - туда, повозка, то - обратно, повозки с зерном, то - вперед, стога сена, то - назад, соломы, то - вправо, солома с колючей проволокой. Зачем столько ржавчины в городе? То - влево! Навоз, и я выбилась из сил, зачем в городе навоз? А еще рогатые автомобили... В фургонах коровы, гудят мне. За решетками их морды, и все они едут так быстро - и им д и к т у е т, а я думала: он только мне, но его голос мучительней, чем их все голоса взятые вместе. Какая я дура! Мука рассеивается по ветру. Он же всем! Мешок упал с машины, но как он может всем успеть? И с телеги. И у меня вперед: в глаза пыль, в глазах пыль и в зубах скрежет. И у него мука в воздухе. Потому что я кручу педалями - вперед, как кровь в воде развеивается, а вот этот автобус назад... Арбузы и черепа. И т р а м в а й! В одном, ах да, он же не может развернуться, фургоне, в этом месте, а где кости? Правила дорожного движения, н а п р а в о? Как хорошо, что я еду из города! П р я м о? Только он так безнадежно кричит, налево, а потом направо. Чем дальше, тем он дальше, и я не успеваю. Поворот кругом. За его голосом. Еще раз. Потому что он летит в том самолете. Кружится голова. Улетел - а я не знаю. Очень кружится. Куда дальше? Голубой забор.

Прямо. Голубой. Прямо. Голубой. Прямо.

– А как велосипед?
– спрашиваю.

Забор. Бросила велосипед, только взяла сумочку с молитвенником и перелезла через Г О Л У Б О Й забор на кладбище. Зачем-то. Я умираю. Зачем голубой? Страшно и прекрасно. Я сейчас. Ветка по лицу. Умираю.

– Где?

– Здесь, где? Здессь.

– Где?

Бегу. Ветки по лицу. Бегу. Остановилась, сняла туфельки и носки и побежала босиком, а потом пожалела, что б о с и к о м. Туфельки в руках, а молитвенник под мышкой. Все ближе и ближе, но только подбегу - дальше... И опять ближе. А сердце мое под ногами. Бегу, а оно подо мной бьется, трепещет. То холодное, ледяное, то раскаленное, как сковорода, и железная, железное. Хватаюсь за сердце и за кресты, за камни. Они на солнце нагрелись и пахнут бензином. Почему бензином и почему под ногами СЕРДЦЕ? И почему оно такое большое, необъятное?

– Здесь.

Бросила туфельки.

– Скорее.

– Сейчас.

– Скорее.

– Только сниму кофточку.

– Она белая?

– Нет, черная.

– Почему?

– Не задавай глупых вопросов.

– Скорее. Е с л и н е у с п е е ш ь ...

Я слышу, что рядом с его сердцем мое. Вернее, рядом с моим его. И я копаю свое сердце, чтобы из-под него, его всего, его голос из-под всего: я умер. Копаю, руки по локоть, а его уже нет, потому что умер, и умер в моем сердце. ТУТ ПРОЛЕТЕЛ НАДО МНОЙ АНГЕЛ С ЖЕЛТОЙ ПОДУШКОЙ. Почему ж е л т о й? Очень страшно, что желтый, и еще страшнее, что с подушкой. По кладбищу. Так страшно, что бросилась убегать, выбежала за ворота и увидела дорогу, и уже не было так страшно, и вспомнила, что оставила у чьей-то, интересно - чьей, могилы молитвенник и кофточку, но туфелька одна была на ноге, а где другая? Еще вспомнила про велосипед, но возвращаться на кладбище за молитвенником было страшно, и - за кофточкой, искать туфельку. Пошла вдоль голубого забора. Г о л у б о к о г о. ГЛУБОКОГО забора. Долго падала, брела полдня или полтора дня, тут поджидает меня милиционер и - поцеловал в щечку, а потом ничего не помню. Опять пришла к воротам - только с другой стороны, но велосипеда не нашла.

– Так, - говорит баба.
– Вон там, - показывает, - на рынке.
– Кто тебе на кладбище даст штаны? Разве у них что-нибудь найдется, - и подтолкнула.

Разгружают мешки с картошкой. Молчу. Эти стараются не смотреть на меня, но один посмотрел и закричал, как все кричали, и я пошла дальше; захотела выйти отсюда, только чем дальше иду - тем больше народу. Тогда закрыла глаза и стала молиться, а меня беспрерывно толкали, и ни один из них не вздумал извиниться, но кто-то взял за руку, и я открыла глаза - подают мне штаны. И на том месте, в самой сутолоке, где молилась, стала надевать их, надела, потом провела руками - обнаружила, что сзади они порваны, - почувствовала себя в этих штанах еще хуже, чем без штанов, и разрыдалась, кто-то сунул в руку кусок белого хлеба, тогда я быстрей в сторонку, идя задом вперед, почему-то так, чтобы не видели дырки - те, кто сзади, или спереди, и присела на землю у чахлого деревца у забора. Сидела и жевала, а после того, как съела этот очень вкусный хлеб, рука так и осталась - ладонью к небу, и вдруг листик с дерева упал мне в ладонь. Я улыбнулась, но тут подул ветер, листочек улетел, и я еще раз улыбнулась. Удивилась, а потом просто так сидела, зажав пальцами уши, и смотрела туда, очень далеко...

Вдруг будто он позвал за забором, и, перекрестившись, подхватилась, сумела перелезть и спрыгнула на другую сторону. Там у забора росли лопухи я вырвала один, просунула внутрь штанов, закрыла дырку и оглянулась. По шумной улице проносились автомобили. Дул порывами ветер, кружились листья, в небе кувыркались птицы и неслись клочьями облака, а я брела по улице и без конца оглядывалась. Если прохожие оказывались сзади, ожидала, пока пройдут.

Дорога пахнет бензином. И машины пахнут бензином. Понюхала сама себя: еще чем-то. Смотрю на руки. Черные они - к лицу, к глазам и к носу. Чем? Не знаю. Чем? Но это кто-то другой. Кто? Я поняла: смертью. Земля пахнет мертвыми, а из нее потом все рождается.

– Когда?

– Потом.

– Когда, потом?

– Не знаю.

– Чего ты хочешь?

– Помыть руки.

– Ну, так иди и помой.

– Можно?

– Да.

– Я не верю.

Вот остановка трамвая. Конечная остановка за городом у кладбища и у рынка.

– Жди здесь.

Как здесь красиво! Какие яркие цветы, но они тоже пахнут бензином. Да, мне надо купить цветы. Ему цветы, как и всем. Купила и села в трамвай с цветами. Оглянулась, на меня смотрят с удивлением. Я слышу все, что про меня говорят, хотя трамвай стоял долго, наконец поехал, и я еду долго, но все слышу, что они про меня говорят. Они говорят: сука, сука, сука!..

– Да, я сука, - сказала этому.

Он сразу отвернулся.

– Отвернулся от суки, - говорю.

Отвернулись от меня все в трамвае. Только те, которые заходят, поглядывают. Им тоже говорю:

– Я сука.

Мне так надоело плакать, и сейчас я понимаю, что лучше смеяться. Посмеялась немного, совсем немного, и осознала: неправда, лучше плакать, чем смеяться; лучше рыдать... И теперь хохочу. На меня опять смотрят. Оборачиваются и смотрят. Изподтишка, долго, долго. И я проехала с грохотом трамвай. С хохотом в трамвае. Кто-то мне говорит:

– Смотри не проедь свою остановку.

Я говорю:

– Спасибо, - и вижу у этого человека в кармане нож. Я ему говорю: Можно мне руку в ваш карман?

– А что вам нужно?
– спрашивает.

Я говорю:

– Ничего.

– Ну, так в чем дело?
– говорит.

– Я н и ч е г о н е с д е л а ю в а ш е м у к а р м а н у.

Он достал из кармана билетик, деньги, ключи, сигареты и спички. И одну бумажку мне подает. А нож скрыл.

– Деньги мне не надо, - говорю, - конечно, надо, но не надо.
– Можно? еще раз спрашиваю.

– У в а с п р о с т о р у к а г р я з н а я, - говорит.

Тут я опомнилась, потому что моя остановка, и не знала, что сделать, что сказать ему, и тогда я попросила:

– Моя остановка, извините.

Пропускает меня, однако кто-то схватил за локоть. Оборачиваюсь - Тузов. Рука у него железная! Трамвай задребезжал дальше, а все в нем захохотали хором. Потом трамвай сделал кольцо, и мы поехали обратно с другими людьми; я посмотрела на Тузова - у него на глазах слезы кипят.

* * *

– А куда, Фрося, дальше?

– Не помню, - говорит.
– Поменялся маршрут, - она разводит руками. Ладно, Тузов, пойдем за тем мужчиной.

Догоняю его.

– Вы не подскажете, - спрашиваю.
– Поменялся маршрут трамвая...

– Я, - говорит, - езжу только на машине. Понятия не имею. Иду в гараж.

– А что там дальше?
– показываю.
– За гаражами.

– Ничего, - говорит.
– Только лес.

– Лес нам и надо, - обрадовалась Фрося и хлопает в ладоши.

Идем за мужчиной к гаражам. Перед ним раскрываются железные ворота - он проходит в них, а мы поворачиваем, идем вдоль забора. Дорога суживается в тропинку. Чавкает грязь под ногами, я стараюсь забирать вбок, где бурьян; колючки цепляются за меня, а Фрося - в рваных тапочках, и теперь с каждым шагом раздумывает, как ступить.

Навстречу бежит по тропинке собака.

– Осторожно, - показываю.
– Наверняка, бродячая.

– Не бойся, - говорит.
– Она сама боится.

Идем вперед, а собака остановилась (вероятно, она бежала и ничего не думала; теперь задумалась), смотрит по сторонам, тем не менее, внимания на нас не обращает; мы прошли мимо, немного спустя я оглянулся - она свернула с тропинки и понеслась куда-то скачками, то пропадая в бурьяне, то выпрыгивая из него.