Бессонница

Подхожу к телефону-автомату. Набираю номер и очень долго ожидаю.

– А, это ты?

– Да, я, - говорю.
– Как ты, Фрося?

– Спала.

– Я тебя разбудил?

– Нет.

– Ну, извини.

– Когда ты придешь?
– спрашивает, и слышу: зевает.

– У меня проблемы на работе, - говорю.
– Вечером освобожусь.

– А где ты сейчас?

– На вокзале.

– Что ты делаешь?

– Начальник попросил купить курицу.

– У тебя же женщина начальник, - вспомнила Фрося.

– Это начальник начальницы, - выкрутился я.

Подходит милиционер и хлопает меня по плечу:

– Нельзя звонить по телефону.

– Почему?
– спрашиваю с недоумением.

– Что?
– спрашивает Фрося.

– Потому, - говорит милиционер и нажал на рычажок.

Не знаю, что делать. Всегда так, когда спешишь, а потом неизвестно чем заняться. Собираю камешки. Под ногами их много. Подхожу к рельсам. Выбираю гайку на рельсе и бросаю в нее камешки. Ни разу не попал. Опять собираю. Опять ни разу не попал. Люди на меня оглядываются. Камешки отскакивают от рельсы в разные стороны. Оглядываюсь по сторонам. Речь закончилась. Под аплодисменты снова захотел есть. Подхожу к буфету.

– Булочку.

Продавщица подает бутылку водки.

– Я просил, - говорю, - булочку.

– Ах, - засмеялась, - а я услышала: водочки. Такие как ты подходят и только водочки просят, еще ты так одет...

– Как я одет?
– интересуюсь.

– Нормально одет, - говорит, - как все.

Жую и собираю камешки. В левой руке булочка, а правой собираю. Наконец один раз попал. Подходит в который раз милиционер.

– Что вы делаете?

– Бросаю камешки, - бубню с набитым ртом.
– А что - нельзя?

– Нельзя.

– Почему?

Не ответил. Жую булочку и смотрю на часы. Опять заиграл оркестр. Толпа расступается: проходят представительные дяди. Я забываю жевать. Они смотрят прямо перед собой, но ничего не видят. Как раз на самого важного - сверху! Охранник подскочил и улыбается с почтением. Начальник достал из кармана носовой платок и пытается глянуть через плечо, но шея у него короткая и толстая. Другие из его сопровождения остановились и задрали головы. С высоченного тополя над ними взлетели вороны, целая стая, и по площади промелькнула, как сетка, тень. Начальник сделал указание; пошли дальше. Им открывают дверки автомобилей. Шикарных черных автомобилей с зеркалами вместо стекол. С зеркалами для меня, для нас. Один за другим автомобили разъезжаются.

Спешу наконец на вокзал. И на вокзале - буфет. Невольно подхожу к буфету. Увидел курицу и вспомнил про Ивана Антоновича. По громкоговорителю объявляют, что 195-ый поезд отправится через пять минут с третьего пути от второй платформы. Бегу в подземный переход. Через две ступеньки вниз, а потом - вверх. По перрону на второй платформе идет офицер. За ним бибикает машина. Отхожу в сторону. На колесах железная будка с окошечком. На окошке решетка. За ней лицо с раскосыми глазами. Смотрит на меня. И я смотрю на него. Машина проезжает мимо. За ней два солдата с автоматами. Останавливаюсь у шестого вагона. Девчонки увидели меня первые. С короткой стрижкой отодрала когти у котенка от моей рубашки, а с шляпой - протягивает 25 рублей.

Иду на вокзал и покупаю курицу. С курицей в целлофановом пакете иду по вокзалу, подходит ко мне молодая обаятельная женщина.

– Извините, у меня не очень хорошее зрение, - сокрушается.
– Во сколько прибывает утренний поезд из Жухович; вторая строчка сверху в расписании - не вижу отчетливо: не то в 6. 45., не то в 8. 45.

– У тебя глаза цвета асфальта, - вырвалось.

– Ладно, - говорит.

– Ты обиделась?
– я испугался.

Но она не обиделась, а наоборот - оценила, сочла за комплимент, хотя на лице это не отразилось - я заметил только, как края ее губ приятно изогнулись:

– Ладно!

– Кого встречаешь?

– Ребенка.

– Один едет?
– и, не дожидаясь ответа, я нашел вторую строчку сверху в расписании: - Тебе придется встать завтра очень рано, - говорю.
– Поезд прибывает в 6. 45.

– Спасибо, - поблагодарила.
– Да, один едет, - добавила, - бабушка, то есть моя мама посадит сегодня вечером Павлика на поезд, а я его здесь встречу утром.

– Да, это очень важно, - говорю, - если встречаешь одного ребенка - не опоздать.

Над головой: фрр-рр-р-р...
– стремительно, потом дверь стукнула, забыл придержать. Испугался и не сразу сообразил, что это птичка выпорхнула из подъезда, и я глубоко вздохнул, когда нажал на кнопку звонка.

– Ты хорошо выглядишь, - не глядя на Фросю, выдал ей комплимент.

– Просто я выспалась, - объяснила.
– Проходи, - говорит, - а я немножко полежу, досплю; не могу быстро встать - будет голова кружится.

И она легла обратно в постель, накрылась одеялом, и веки ее сомкнулись. Я присел рядом. На столе лежала газета, я развернул ее и стал читать, но читать не смог. Вскоре Фрося открыла глаза; если бы она не открыла, я бы тихонечко поднялся и ушел, и все сложилось, может быть, иначе, но вижу: она просыпается, и я решил ее не подгонять. Рядом с газетой лежала ручка, я взял ее и начал обводить заголовки статей, просто черкать что-то, рисовать на фотографиях женщинам усы. Тут зазвонил телефон. Фрося нехотя поднялась и прошла в другую комнату, подняла трубку, ничего не спрашивала, а отвечала немногословно:

– Да, нет, да, нет, нет, да...

Потом направилась в ванную - слышу, как умывается; наконец вернулась в комнату - я бросил газету и поднялся:

– Извини, у меня нет сегодня времени.

Она как-то странно молчала, при этом на лице - никакого выражения. Я посмотрел на часы и еще присел, решил еще побыть с ней, совсем немножко, а она достала из тумбочки помаду, коробочку с тенями, осторожно - кисточкой по ресницам, затем будто вспомнила обо мне, подошла, взяла карандаш из моей руки и на полях газеты стала писать, написала: 17 июля умерла мама. Положила карандаш на газету и назад - к зеркалу, взяла помаду и провела ею по губам, и все же вздрогнула, когда опять по межгороду затрезвонил телефон.

Продолжаю рисовать женщинам усы и слышу снова:

– Да, нет, да, нет, нет, да...

На этот раз Фрося сразу же после разговора объявила:

– Она забыла сказать, что ее мама умерла 16 июля.

– Кто - она?

– Она.

– Твоя родственница?

– Нет, - покачала головой.
– Чужой человек.

– А почему?
– удивляюсь, - родные не сообщили тебе, ведь прошло уже два с половиной месяца, и если бы не чужой человек...

– Она еще сказала, что папа хочет приехать ко мне.

– Иди позвони ему, - говорю, - сейчас же.

– Там нет телефона, - разводит руками.

– Дай телеграмму, - говорю.
– Напиши письмо хотя бы.

– Может, ты напишешь?

– Хорошо, я напишу, - соглашаюсь.
– Только не сейчас.

– И ты такой же, как остальные, - говорит.

– Меня просто ожидают, - оправдываюсь.

– Кто?
– насмешливо спрашивает.

– Она болела?
– спрашиваю про ее маму.
– Как она умерла?

– Нет, она совсем не болела. Она просто подошла к окну, посмотрела в него, упала и умерла. Что это ты рисуешь?
– спрашивает.
– Нарисовал?..