Бездна

Глава 8

– Здравствуйте, Сергей Иванович. Как поживаете?

Пока они жали друг другу руки, директор очень внимательно, лучше сказать – пристально, всматривался в Грачева. Что-то Сергей Иванович неважно выглядит в последнее время.

– Здравствуйте. В целом неплохо. Правда, однообразно.

Казаков вздохнул.

– Суета сует… У меня, кстати, есть для вас маленькая приятная новость.

– К нам едет ревизор?

– Упаси Господи! Нет. Нам выделили средства на приобретение учебно-методической литературы. Нужно подумать, чего брать и сколько, так что сегодня-завтра жду предложения. Гуманитарным предметам в этот раз будет особое внимание, поэтому подумайте, пожалуйста, и несите заявку. Только учитывайте, что речь идет не о миллионе долларов от Рокфеллера.

– На что рассчитывать?

– Скажем… на пару тысяч.

– Щедрость бюджета неслыханная. Как думаете, влезут ли книги в нашу библиотеку?

– Сергей Иванович, надо уметь радоваться тому, что есть, правда?

– Да. Я и радуюсь.

Прозвенел звонок на урок.

Его ждал 9-й « Б», самый нелюбимый его класс. Ему не хотелось вести урок, который никому не был нужен. Ночью он опять плохо спал, просто ужасно спал, а как только проснулся от резкого звука будильника, первая мысль была об этом уроке. Спрятавшись в бессознательном, она выскочила оттуда мгновенно.

Доброе утро.

Он кое-как встал. Сбрасывая лохмотья сна, он пошел в ванную комнату. Отсюда он каждый день начинает свой путь по кругу сансары. Выбора у него нет, он не способен вырваться из этого круга. Он не Будда.

Двадцатое мая две тысячи второго года.

Понедельник.

В самом разгаре весна. Сколько их еще будет? Двадцать? Тридцать? Сорок? Имеет ли это значение?

Вот и твой класс.

Добро пожаловать на Голгофу, здесь твой учительский крест.

– Доброе утро, – он поздоровался.

«Какое же оно доброе»? – подумал он тут же.

В ответ он услышал несколько здрасте, с первых рядов, и вдруг стало тихо. Это была ненормальная тишина для хулиганистого 9-го « Б», где детки пубертатного возраста что только не вытворяют, подпитываемые термоядерными гормональными взрывами.

Что-то здесь не так.

Он подошел к столу.

Широким прозрачным скотчем к нему приклеена глянцевая страница из порножурнала.

Женщина сидит на партнере в позе наездницы, спиной к зрителю, ее длинные волосы рассыпались по плечам, а он крепко держит ее за гладкие сочные ягодицы.

На ягодицах сделаны надписи гелевой ручкой.

«Beethoven forever!» – слева.

«Fuck off Pushkin!» – справа.

Поставив портфель на стол рядом с фото, он поднял взгляд и обвел им притихший класс.

– Кто автор?

Вглядываясь в лица, переходя от одного к другому, задерживаясь на некоторых из них, он искал автора на галерке.

Уткнув глаза в парты, там все как один делали вид, что чем-то заняты. Они не поднимали вихрастые головы, а сами-то внимательно слушали. Если даже не ты, то вдруг на тебя подумают? Есть беспроигрышное (и безвыигрышное) правило, которому многие следуют всю свою жизнь: не высовывайся. Плюс действует логика страуса: если я не вижу, то и меня не видят.

Не спуская взгляда с галерки, он пошел прямо туда.

В тишине было слышно, как поскрипывают половицы под его туфлями, он взглядом-рентгеном просвечивал лица и даже затылки и чувствовал, как растет напряжение на галерке. Нервы натягиваются струнками.

– Гениальный художник не призна е т свое творчество? – спросил он у последнего ряда. – Струсил?

В классе хихикнули. На галерке – ни звука.

– Давайте будем смеяться вместе, – он улыбнулся иезуитской улыбкой. – Ринат, где ты покупаешь гелевые ручки? Я тоже хочу такую.

Он смотрел в упор на коротко стриженного щуплого мальчика.

Под его взглядом тот съежился, залился краской и еще ниже пригнул голову. Черная гелевая ручка лежала рядом на парте.

– Ты не мог бы всем показать, что у тебя там, в пакете? – Инквизитор был мягок со своей жертвой, он улыбался прежней улыбкой.

Ренат предпринял отчаянную попытку вырваться.

– А че на меня-то сразу? – глухо буркнул он, вскинув взгляд, где юная наглость смешивалась с испугом. – У Светки тоже вон гелевая – и че? Я-то че?

– Как насчет почерковедческой экспертизы?

– Пожалуйста! – Ринат снова уткнул взгляд в парту. – Не мой там почерк!

Сергей Иванович был сама вежливость.

– А чей в таком случае? И почему бы тебе не показать нам, что у тебя в пакете? – он настойчиво повторил вопрос. – Вас это тоже касается, – прибавил он, глянув на троечников за соседней партой.

– Где это написано, что мы должны вам показывать? – Коля Кругленький, в меру упитанный парень, внешность которого полностью соответствовала его фамилии, работал на публику. – Это, между прочим, частная собственность. Неприкосновенная!

Отец Кругленького раньше был прокурором, позже стал адвокатом, и его отпрыск-оболтус, готовясь продолжить его дело, пользовался своими недюжинными познаниями в области права.

– Да! Где сказано? – друг Кругленького, Миша Прохоров, тоже взъерошился.

Окинув взглядом троицу, учитель сказал:

– Пора бы знакомиться с настоящими девушками, а вы все картинки рассматриваете.

Это было жестко. Непедагогично.

В классе в открытую засмеялись, заулыбались.

Насупившаяся троица бросала по сторонам злобные взгляды, в поисках тех, с кем следовало сквитаться после урока.

Сергей Иванович сделал контрольный выстрел: он вернулся к столу, отклеил с него фото и бросил его перед Сильченко:

– Не буду лишать тебя удовольствия.

Вокруг снова прыснули, еще пуще прежнего.

Все. Враги сломлены и раздавлены. Пусть это только три прыщавых подростка, которые учатся с двойки на тройку, имеют на него зуб и еще – гипертрофированную потребность в самоутверждении в глазах сверстников и в своих собственных, – пусть это так, но чувство удовлетворенности все равно с ним. Враг есть враг. Он отреагировал на выпад, ничего более. Если бы не ответил, то в следующий раз эти маленькие шакалята, почувствовавшие вкус крови, напали бы снова.Пожалуй, в каждом взрослом в той или иной мере есть что-то от такого подростка, озлобленного на весь мир и неуверенного в себе. Выплескивая вовне и внутрь неудовлетворенность, люди страдают от психосоматических заболеваний и грызутся как звери. Социальное положение не имеет значения. Не выведено еще уравнение, описывающее зависимость духовного и материального. Равно как и определение «быдло» может быть применимо к представителям всех социальных групп. Быдло бывает бедное и богатое, умное и тупое, его страшно много, стоит лишь присмотреться. Что выйдет из Сильченко? Копия папы-пьяницы, который даже на родительское собрание ходит тепленький? Кем вырастит сына папа Коли Кругленького, который однажды сказал – вследствие профессиональной деформации личности – что у каждого свой ценник на совесть?

Около трех часов пополудни они вышли из школы на улицу. Здесь было солнечно, по летнему жарко, юная зелень, радуясь солнцу, скинула панцири почек, выстлала ярким шелком газоны, но эти двое были не в настроении и молчали. Что-то у них сегодня не ладилось. Свернув за угол школы, они шли по узкой дорожке, обсаженной с обеих сторон кустарником. Он время от времени поглядывал на Лену, не предпринимая попыток выйти с ней на контакт, и сразу возвращался к себе. Вспоминая ссору с Олей, после которой они два дня играли в молчанку и до сих пор спали в разных комнатах (она – в спальне, он – на диване в зале), он называл себя тряпкой. Месяц за месяцем он изводит ее и мучается сам. Уже давно нет мира и счастья. Любви нет. Все чаще от искорки вспыхивает пламя ссоры. В четверг вечером они могли бы остановиться, пока маленькая стычка не переросла в полномасштабный конфликт, но они ничего не сделали для этого, не остановились. Уже через минуту они кружили по кухне и кричали друг на друга. В те мгновения они ненавидели, они хотели убить друг друга словом, взглядом, тоном голоса. Чего только они не сказали тогда. Кульминацией стало заявление Оли о том, что она уходит.

Она осталась.

Остался и он.

Они были совершенно чужими, их ничто больше не связывало, кроме того, что они жили под одной крышей. У них было прошлое, но не было будущего. Они это знали.

Тропинка вывела их к тротуару.

Пятно солнечного света, растекшееся по асфальту, коснулось туфель «Armani», мягко скользнуло по глянцевой коже (слава Богу, глянец уже не тот) и —

вдруг погасло.

Он посмотрел вверх.

Маленькая серая тучка, невесть откуда взявшаяся на небосклоне, закрыла солнце – огромное солнце, которое в сто раз больше Земли и в десять миллионов раз больше этой маленькой наглой тучки. Это как в жизни – когда мелкая тварь лает на гения. Она ненавидит его и травит. Ничтожество не видит дальше собственного носа, его цели ограничены примитивными удовольствиями; оно не понимает и боится тех, кто талантлив, кто выделяется из серой массы и имеет собственное мнение, не позаимствованное у телека. Справедливость заключается в том, что серое пятнышко скоро исчезает с небосклона, а солнце останется еще на многие миллиарды лет. Злобные карлики навечно уходят в небытие, никто о них и не вспомнит, а те, которых они травили – бессмертны. Карликам это неведомо, они близоруки и узколобы. Они не знают, как они жалки и как скоротечен их век. Может, они собираются жить вечно?

Отвлекшись от этих мыслей, Сергей Иванович бросил взгляд на белую машину, припаркованную у края дороги.

Один в один как у них.

…?

Опережая его мысль, дверь машины открылась, и из него вышла женщина.

Женщина улыбалась.Она смотрела ему в глаза.

Это была Оля.

– Здравствуй, – сказала она с этой улыбкой, которая, как он видел теперь, была не улыбка вовсе.

Он промолчал.

Пространство-время сжалось.

В это время Ольга спросила у Лены:

– Простите, пожалуйста, как вас зовут?

Ее голос нельзя было назвать дружеским, но и враждебным он тоже не был: холодный, спокойный, даже с нотками любопытства.

Лена выдержала ее взгляд:

– Лена.

– А я Оля. Не возражаете, если я задам вам вопрос?

Лена не возражала.

Сергей Иванович не мог поверить в реальность происходящего. Все заканчивалось на его глазах. Значит, это будет сегодня. Двадцатого мая две тысячи второго года. День истины.

Оля идет к ним по газону и улыбается. Улыбка у нее гипсовая, будто забытая.

– Скажите, пожалуйста, Леночка…

Пауза.

–… Вы его любите?

Она смотрела ей в глаза, в самую их глубину. Она что-то искала там.

– Да.

Это все, что она хотела услышать. Молча развернувшись, она прошла по газону обратно, придавливая яркую зелень туфлями, села в машину и уехала.

Они стояли на тротуаре. Солнце, аквамариновое небо, асфальт, девятиэтажка, автомобили, столб, – все это осталось в том измерении, где они когда-то жили, а здесь был вакуум. Вне пространства и времени. Вне чувств и эмоций. Они уже никогда не станут прежними. Через мгновение они вернутся в реальность, но это будут другие люди.

– Идем. – Он осторожно взял ее под локоть.

– Я не все знаю, да? – Она не двигалась.

– Да, – выговорив это слово, он так крепко сжал ручку портфеля, что хрустнули косточки в пальцах. – Я расскажу.

Он стал рассказывать. Сначала у него получалось нескладно, он запинался и делал продолжительные паузы, но стоило выбить несколько кирпичей из стены (перво-наперво он признался Лене в том, что Оля не врач), как она осела сама, под собственной тяжестью. Нет более темных углов за камнями, где не было солнца, где было сыро и выросла плесень.

Tear down the WALL. Он рассказал Лене все. Глядя как оседает пыль над руинами, он ждал.

– Что будет дальше? – спросила Лена.

– Жизнь.

– У тебя есть план, как жить?

– Да.

– Ты уверен?

– Да.

– Почему ты не сказал о нем раньше? Извини, ладно, – Она отступила. – И я не стану говорить, что я тебя не держу. Хватит фальши.

Уже занеся ногу, чтобы проститься с чистилищем, где, как он думал, он очистился от грехов, он вдруг понял, что еще не может шагнуть за порог. Он продолжает лгать. Он говорит, что знает, как будет жить, но на самом деле не знает. Рай не примет его. Он не достоин быть там, в то время как врата ада земного распахнуты для него всегда. Там плач и скрежет зубовный и нет веры, надежды, любви. В этот ад он верит, так как был там, а в библейский – нет, это всего лишь слово из двух букв.

Они спустились в метро.

Оно ежедневно проглатывает сотни тысяч людей, переваривает их и выталкивает плотную серую массу через выходы, всасывая тут же новых. Непереваренные остатки ходят по улицам и, не зная смысла жизни, чувствуют себя несчастными. Им все время чего-то не хватает. Времени, секса, отдыха, славы, денег, денег, денег, денег, очень абстрактного счастья – в общем, способности радоваться жизни и тому, что уже есть. Сергей Иванович среди них.

Они прошли через стеклянные двери, на которых с одной стороны было написано «Вход», а с другой – «Нет выхода». Здесь они стояли в тот октябрьский вечер, семь месяцев тому назад, когда он впервые поехал к Лене после банкета в школьной столовой. Как же давно это было. Это было в другой жизни, где еще не было столько обмана. В тот раз они успели запрыгнуть в поезд, а в этот раз – нет.

«Осторожно, двери закрываются! Следующая станция „Площадь Ленина“!»

Уже на слове «станция» – БУМ! – створки дверей встретились.

С электрическим воем набрав скорость, поезд скрылся в тоннеле.

«Что будет дальше?»

«У тебя есть план, как жить?»

Он вдруг увидел, как черная дыра выползла из-под бетонного свода тоннеля и секунду спустя почувствовал, как она засасывает его. Он не борется. Он смирился. Он уже никогда не сможет быть человеком – без тела, души, смысла. Отныне всегда будет черная пустота, и сама мысль об этом скоро исчезнет.

– От края платформы отойдите!

Металлический женский голос раздался под сводами станции.

Он вздрогнул.

Тощая темноволосая женщина в темно-синей форме и красной пилотке смотрела на него строго и холодно. Он заступил за «белую линию, обозначенную у края платформы», то есть подверг опасности свою жизнь. Женщина в форме следила за тем, чтобы с ним ничего не случилось. Иначе ее накажут. Не доглядела. Беднягу размазало. А что если он сам? Ничем не выделяясь среди сотни других пассажиров – разве что стоял ближе к опасному краю – он ждал поезда, а через минуту – когда в тоннеле вспыхнули два глаза и страшное чудище выскочило на станцию – сделал шаг.

Было ли ему больно? Почувствовал ли что-то? Какая последняя мысль вспыхнула перед тем, как ему расплющило голову?

Если хочешь узнать, попробуй. Ты уже его слышишь – твой поезд вот-вот будет здесь. Твоя преждевременная смерть. Если сделаешь шаг, то уже не сможешь вернуться назад, от тебя уже ничего не будет зависеть, ты не сможешь удрать. В последнюю секунду ты станешь реально свободным.

Он попробовал.

Представив, как поезд бьет его мощной грудью, как стальные колеса раздавливают тело, как тонны металла лишают его жизни, он услышал свой страшный предсмертный крик и —

ВЗДРОГНУЛ.

Сжал зубы.Не отрывая взгляд от огней поезда, он на всякий случай шагнул назад.

В квартире Лены их встретил спертый горячий воздух – как в сауне. Скинув туфли, Лена открыла все окна настежь, чтобы свежий уличный воздух вытеснил душное марево, и села в зале, вытянув ноги.

Он сел рядом.

Некоторое время они молчали. Между ними было расстояние в тридцать-сорок сантиметров, но они не стремились сесть ближе друг к другу.

– Как Игорь? – спросил он через минуту. – Ждет маму в садике?

– Очень.

– Может, сходим за ним вместе?

– Сходим. – Лена так посмотрела, словно только что узнала о нем что-то новое. – Хочешь кушать?

– Я не голоден.

– У меня есть вкусная жареная рыба.

– Вкусная-превкусная?

– Да.

– В таком случае не буду отказываться.

– Правильно! – обрадовалась она. – На гарнир есть картофельное пюре и рис. Что будешь?

– Рис.

Он уже был не здесь. Он думал о том, что должен приехать к Оле и с ней объясниться. Это непросто. Но кто сказал, что жизнь штука легкая и все парят по ней с блаженной улыбкой, не ведая боли? Нет, по жизни идут с натугой, с надрывом, с кровью, и тянут за собой баржу. Руки и плечи в мозолях от врезавшихся в кожу веревок, потные спины – сплошь красные полосы от страшных ударов. Люди бьют себя сами, даже за мелочи, и хлещут друг друга. Вот один из них падает, не может подняться, но не останавливаются другие и тащатся дальше по берегу. Они измождены. Они не чувствуют сострадание. На это нет времени, на это нет сил.Им еще столько идти.

Глава 9

В половине девятого он поехал домой, чувствуя себя предателем. Он понял невысказанную вслух просьбу Лены – «Останься» – переданную ему с помощью взгляда и ноток в голосе, но взял и уехал. Он не сказал, что вернется позже, а она не спросила. Она обиделась, а он сделал вид, что не заметил эту обиду, на которую у нее есть полное право. Промучив ее в течение несколько месяцев и так и не сумев принять решение, он дождался, что это решение приняли за него. Как смотреть в глаза Лене? А в свои глаза? Что он скажет Оле? Зачем он едет к ней? Покаяться и извиниться? Проститься? Может, он едет за благословлением на будущую счастливую жизнь?

Он не звонил в дверь, а открыл ее сам и сразу с порога понял, что Оли нет дома.

Она была здесь недавно. Он чувствует запах ее французских духов, от которого раньше шалел. Без сомнения, парфюм действует на подсознание. Рождая сладостное томление духа, он обещает рай на земле, страстные ночи, нечто волшебное, неописуемое, ты даже не знаешь, что именно, ты просто чувствуешь и предвкушаешь. Если твоя женщина рядом, ты обнимаешь ее крепче. Если – нет, хочешь, чтобы она была рядом.

Когда-то все это было.

Когда-то. В прошлой жизни.

Почему любовь не длится вечно? Почему нельзя поймать свои чувства на апогее и испытывать их снова и снова, без изменений? Стоит ли, впрочем, желать этого? Постоянство, каким бы оно ни было, рано или поздно приестся; человек всегда хочет большего, ему трудно справиться с этим желанием, ибо этого хочет инстинкт. В конце концов, если бы он всегда был счастлив, разве знал бы он, что это – счастье? Счастье, ставшее фоном, уже не было бы счастьем в том смысле слова, как мы его знаем. Видите – он уже не чувствует запах духов. Но если он выйдет и вернется обратно, то снова окажется в прошлом вместе с ароматом Dior. Хочет он этого?

Нет.

Он чувствует себя вором, проникшим под покровом тьмы в чужую квартиру. Зачем он здесь? Разве он нужен кому-то тут со своей исповедью? Он уже давно здесь чужой, среди всех этих предметов, рядом с некогда близким человеком, которого он обманывал. У него нет права быть тут.

Позвонить Оле? Или взять джентльменский набор: зубную щетку, бритву, рубашку, трусы, книжку, – и вернуться туда, где ждут?

Он позвонит. По шестизначному номеру, который набирал тысячу раз. Девять ноль три девять ноль три. 903—903. За эту комбинацию цифр «Хронограф» выложил кругленькую сумму: за нумерологическую магию, за престиж. Когда-то ее номер был проще – как и все в то время, когда они были счастливы. Не деньги ли разрушили их счастье? Или они сделали это собственными руками? Может, снимая с себя ответственность, скажешь – как многие до тебя – что ничто не вечно и что у любви есть свой срок, отжив который, она уходит?

В телефонной трубке тихо.

Воспользовавшись паузой, скажи, пожалуйста, честно: ты действительно хочешь услышать голос Оли или же втайне надеешься, что разговора не будет?

Тук!

Мысль совпала с ударом пульса, и тут же бесстрастный женский голос сказал, что абонент отключил телефон.

Почувствовал облегчение?

Да. И сразу подумал о том, что, вычеркнув тебя из своей жизни, Оля лишает тебя возможности сказать последнее слово и услышать что-то в ответ, пусть даже резкое и неприятное.

Повтори вызов – чтобы не мучала совесть, что сразу дал деру – и возвращайся к Лене. Лена будет рада, несмотря на обиду. Есть и другие сценарии. Всегда есть выбор. Или его иллюзия.

«Абонент отключил телефон», – он снова слышит тот же холодный голос вместо голоса женщины из плоти, крови и чувств, и у него ощущение, что голова полна ваты. «Куда ушла Оля?» – мысль вялая, медленная, безэмоциональная. Перебирая в уме возможные варианты, в конце концов он решил, что сегодня Оля вернется. Он не готов к большему – слишком много для одного дня.

Откинувшись на спинку дивана, он смотрит на потолок.Ему вспоминается, как однажды в детстве, в пять лет, он лежал с гепатитом в больнице. Один-одиношенек в многоместной палате инфекционного отделения. Родителей к нему не пускали, он видел их только в окно, с третьего этажа, раз в день, и ему было так грустно, так хотелось к маме, что он придумал себе занятие: двигать кровати. Итог – паховая грыжа и операционная. Круглая хирургическая лампа, глаза врачей над масками, сладкий газ, пробуждение после наркоза, швы, которые нужно мазать зеленкой – эти подробности сложены в той части его памяти, которая даже в старости не будет разрушена. Еще он помнил, как потом с гордым видом показывал свой шрам друзьям во дворе: он побывал в переделке, он мужчина, герой.

Он увидел паутину в углу комнаты, под потолком.

Еще одно воспоминание возникло где-то на заднем плане, тонкое, полупрозрачное, а уже в следующую секунду оно стало ярким, объемным, но совершенно не радостным.

Это было год назад. В тот вечер они повздорили из-за дня рождения Наташи Крыленко, а потом он увидел на кухне маленького серенького паучка, который быстро полз куда-то по своим паучьим делам. Он позавидовал тогда этому крошечному счастливцу. Не он ли сплел эту паутину? Сколько отпущено ему природой? Месяц? Год? Что для него целая жизнь, то для человека всего лишь маленький отрезок времени, который он не умеет ценить. Он не задумывается, что из этих отрезков складывается его собственная жизнь, которая – полная надежд и разочарований, радости, слез, любви, ненависти, неустанного самокопания и поисков истины, а по большей части – мелочной суеты, – в свою очередь всего лишь искорка, невидимая во Вселенной. «Вселенная – это Бог. Она идеально подходит для этой роли, ибо непознаваема». Надо будет позже подумать над этой мыслью, а пока прости меня, мой маленький членистоногий друг, но паутины в квартире быть не должно.

Он взял стул, поставил его в угол и забрался на него с газетой, свернутой в трубку. Несколько взмахов – и угол чист.

Он снова сел на диван.

Ты знаешь, что делать дальше. Ты вернешься туда, где тебя ждут, а с Олей поговоришь завтра. Пришло время резать по живому, без наркоза и жалости, чтобы оставить здесь прошлое, целых семь лет, первые из которых были красивы и чувственны, и двинуться в будущее.

Боже, как больно! Как много крови!

Иногда он жалеет, что не верит в Бога. В трудную минуту не к кому обратиться, не с кем поговорить, не у кого попросить помощи. Он может надеяться лишь на себя. Он не рассчитывает на вечное загробное счастье, мысль о котором поддерживала бы его здесь.Аминь.

Глава 10

Через полгода после первой встречи Хромой и Дима встретились вновь.

Был сентябрь.

Солнце клонилось к закату, желто-красные кроны тихо тлели, а воздух был теплым, по-летнему теплым, и пахло прелыми листьями. Листья все падали и падали, а их все сметали. Они кому-то мешают? Целыми днями дворники парятся, показывают, что не просто так платят им деньги, и только все портят.

Вдруг он увидел Диму.

Дима тоже его увидел, но не обрадовался.

– Здор о во. Куда топаешь?