Бездна

Лена. Здравствуйте, Анна Эдуардовна. ( Скользит взглядом по сморщенному личику Штауб ).

Сергей Иванович не издает ни звука. Он уже здоровался сегодня со Штауб, этого более чем достаточно, а Проскурякову он игнорирует, как и она – его.

Штауб. ( через два-три шага, Проскуряковой ). Как им не стыдно? ( Сморщенная головка дергается от избытка чувств ).

Проскурякова ( с гадкой ухмылкой ). Анна Эдуардовна, а вы случаем в молодости не грешили?

Штауб. Галина Тимофеевна, вы… Вы же знаете, что у меня был муж!

Проскурякова ( с издевкой ). И вы не сходили ни разу налево?

Штауб. Я вообще-то приличная женщина, знаете ли! ( Вскидывает остренький подбородок; праведное возмущение слышится в ее сильно дрожащем голосе ).Проскурякова. Все мы приличные, пока не приспичит.

На этом они расходятся. На ярко-красных губах Проскуряковой блуждает усмешка, она выглядит довольной, а лицо Штауб застыло в обиде. Зачем? За что? Плотно сжав губы и выставив подбородок, она семенит по школе и смотрит на мир своими маленькими глазками из-за огромных стекол. Она не заплачет, нет. Она разучилась плакать.

КОНЕЦ

Сергей Иванович и Лена молча спускались по лестнице. Не было у них темы для разговора, и они снова чувствовали себя неловко, в особенности после встречи с Проскуряковой и Штауб.

На улице они тоже молчали. Узкая асфальтовая тропинка вот-вот выведет их к тому месту, где они встретились вчера с Ольгой, поэтому оба волнуются, каждый в отдельности. Они знают, что Ольги там нет, но не могут расслабиться.

Они сворачивают с дорожки на тротуар и —замедляют шаг.

Здесь нет белой машины.

…

– Почему воспитательница сказала, что нас находят в капусте? Врет, да? – мальчик держал Лену за руку и бодро шел рядом, глядя снизу вверх на мать, а не под ноги.

Она улыбнулась.

– Пора бы вам знать, Игорь Вадимович, что так говорить нельзя.

– Как?

– «Врет».

– Елена Владимировна, это не ругательное, а разговорное слово, – Сергей Иванович вступился за мальчика.

– Не очень хорошее. А теперь о капусте. – Она улыбнулась. – Если воспитательница снова будет это рассказывать, спроси у нее, зачем мужчина и женщина любят друг друга. Помнишь, мы с тобой говорили?

– Я и спросил.

– Правда? И что?

– Она сказала, что я еще маленький и рано спрашиваю. А еще знаешь, мам, к ней усатый ходит и они в коридоре болтают! А еще Женька видел, как они… ну… целуются! Усы мешаются, мам, а?

Он выговорил все на одном дыхании, без пауз.

Взрослые так и прыснули.

– Ты хочешь, чтобы я умерла со смеху, да? – сказала Лена, вытерев слезы. – Да, усы очень мешаются, колются. Но я, слава Богу, с усатыми не встречалась.

– Не целовалась?

– Нет.

– Зачем они?

– Кто?

– Усы.

– Просто так. Кто-то считает, что с ними красивее, но о женщинах при этом не думает.

– Может, попробовать ради эксперимента? Вдруг понравится? – Сергей Иванович смотрел на Лену с улыбкой.

– Не стоит, – Лена поморщилась. – Если бы ты был, к примеру, Боярским или… кто там еще…

– Панкратовым-Черным.

– Хотя бы. Иначе нет смысла. Только колются.

– А вдруг мне будет лучше с усами? Как, Игорь, думаешь?

Он по-дружески обратился к мальчику, стараясь, чтобы в голосе не было фальши, а сам приготовился к тому, что мальчик ответит холодно. Чаще всего было именно так. Несмотря на то что они были знакомы не первый месяц, Игорь все еще держался на расстоянии: не подпускал к себе, не подходил сам. Обращение «дядя Сережа» не прижилось, конфеты, игрушки, улыбки, шутки – не действовали. Оттепели были редкими. Взрослых это расстраивало. Дело в детской ревности? Или кое-кому надо быть чуточку более искренним и чуточку менее взрослым?

– Не знаю. – Игорь ответил коротко.

– Мам, ты сказала, что купишь мне газировку! – вдруг вспомнил он, вмиг оживившись. – Я апельсиновую хочу! И большую!

– У меня нет памперсов.

– Я по телевизору видел, что памперсы вредные.

– Ты имеешь что-то против того, что я покупала тебе памперсы и ты был сухим и чистым даже в самые критические моменты?

– Нет, мам. Врут они все.

Мама только вздохнула.

«Как же они похожи», – думал между тем он, глядя на Лену и ее сына. Он ее копия. Он точно так же сжимает губы, когда чем-то недоволен или обижен, а его улыбка точь-в-точь – ее. Характер у него самобытный, но и здесь чувствуется, что он сын матери: общительный, милый, ну просто ангел, он может быть упрямым и твердым, когда надо. По знаку зодиака он Козерог. Не по годам рассудительный, он любит, когда с ним общаются как со взрослым, сюсюканья не выносит и может запросто нагрубить, если что-то ему не нравится. Он перерос подготовительную группу детского сада. Он умеет читать и писать, знает таблицу умножения, а еще время от времени шокирует мать своими высказываниями. Однажды он сказал, что забрал бы у богатых их деньги, заставил бы их работать или даже убил, а деньги отдал бы бедным. Ни больше ни меньше. Лена объяснила маленькому Робин Гуду, что не надо так говорить и тем более так делать. Если кто-то богатый, это не значит, что он плохой, а если бедный – хороший. Если первый много трудится и у него много денег, а второй ленится, то надо ли брать деньги у первого и отдавать лодырю? Как думаешь, зайчик? Однажды плохие люди так сделали. Они завидовали богатым и громко кричали, что все будут счастливы, если у всех будет денег поровну, но когда отняли и поделили, то стало много несчастья, а счастья стало меньше. «Мама, почему ты много работаешь, а мы не богатые?» – спросил он, выслушав мать. Дети наивны, их логика еще не скована жизненным опытом как панцирем, поэтому их бесхитростные вопросы порой ставят в тупик. Ответив, Лена только запутала сына. Он так и не понял, почему на разных работах платят по-разному и почему маме платят мало, хотя работает мама много. Мама спросила, откуда у сына эти революционные мысли. Выяснилось, что он увидел на улице дедушку, который хотел кушать и просил милостыню, стало его жалко, а «толстый дядька не дал ему денег и пнул банку».Несколько дней назад мальчик снова шокировал мать. Он сказал, что хочет заняться боксом, чтобы бить всяких гадов. «Тебя кто-то обидел?» – «Нет, мам. Я ударю только один раз и все узнают, что я сильный, и будут бояться, а я – нет». – «Не надо бить первым». – «Почему?» – «Не надо». – «Почему?» – «Потому что не надо. Так делают злые люди». – «Тогда они ударят меня». Что на это скажете, Елена Владимировна? Требуется ваш многолетний педагогический опыт и еще кое-что, чтобы сын понял главные правила жизни без помощи дворовых наставников. Это вам не о звездах рассказывать. Не о дождике. Не о страусах.

Они вышли из супермаркета с обещанной газировкой. Игорь нес ее сам, крепко держа обеими ручками – два литра ярко-оранжевого детского счастья.

Супермаркет – памятное место. Снежным ноябрьским вечером, полгода назад, он купил здесь вино и фрукты, они пришли к Лене и занялись сексом. Сейчас он возвращается на место грехопадения, как сказали бы скучные черные братья, вдалбливающие людям, что жить и любить – это плохо. За две тысячи лет они крепко вбили в них свои старые колья, и не вытащить их оттуда без страшных усилий, без боли и крови. Они уже часть тебя и меня, часть нашего общего тела. Мы просим нашего личного Бога, молим его истово, чтобы справиться с этим.

Что чувствуешь, когда входишь в дом Лены?

Чувствуешь ли, что начал новую жизнь, новую счастливую жизнь?

Здесь ты будешь вставать утром, завтракать, обедать, ужинать, читать, смотреть новости, – день за днем, месяц за месяцем, и рядом с тобой будут два человека. Вы отныне – семья. Все зависит от вас, и от тебя в частности. Но ты с самого начала все портишь. Ты зачем-то подсчитываешь, раз за разом, на что хватит ваших более чем скромных финансов. Ты ловишь себя на мысли о том, что однокомнатная квартира меньше просторной двушки. Ты думаешь о мальчике и о том, как найти с ним общий язык. А также о бытовухе, медленно губящей чувства. Кажется, ты вообще не уверен, что ЛЮБИШЬ?

До ноября прошлого года жизненный поток нес тебя, куда ему вздумается. Долгое время ты плавал в болоте, вместе с квакающими лягушками и пиявками-кровопийцами, чувствуя, как тебя медленно засасывает в ил, и палец о палец не ударил, чтобы взять на себя ответственность за судно и проложить курс. В тот исторический вечер ты наконец это сделал, и за это тебе спасибо. В чем же дело теперь? Возьми себя в руки! Полярная звезда укажет тебе путь к счастью. Тебя же любят. ЛЮБЯТ. Видишь, как Лена радуется, что сегодня ты будешь с ней? Если и закрадываются к ней в голову грустные мысли, то она гонит их прочь с улыбкой.Где же твоя [улыбка]?

Глава 13

Все его вещи, включая книги, заняли шесть картонных коробок и три полипропиленовых мешка, в каких постсоветские люди хранят дома муку и сахар, купленные с запасом. Несколько лет назад у него было в два раза меньше хлама. Это все буржуйская жизнь. Счастливый обладатель одиннадцати пар носков, двенадцати галстуков (которые он не жалует как класс и носит редко), двух костюмов, в том числе Хьюго Босса заоблачной стоимости, – складывая свои вещи, он думал о том, не на чувства ли выменяли они эту сытую жизнь? Не на искренность ли и близость друг к другу? Теперь у него есть дюжина никчемных галстуков, но нет Оли. Через час он уедет отсюда с коробками, воспоминаниями и горькой слезинкой, которой он не даст выкатиться. Больше он сюда не вернется. Никогда. Используя это слово, люди не видят будущее, но все равно зарекаются, ибо это приятно. Никогда. Плачешь. Никогда. Восходишь на собственный эшафот для оглашения приговора и казни. Никогда. Вечность отсутствия, по длительности равная жизни. Бывает и так, что это слово шепчут с волнением, с радостным биением сердца, с жаркой любовью – имея в виду нечто якобы не заканчивающееся с физической смертью; но, к сожалению или к счастью, нет во Вселенной ничего вечного, кроме того, чего нет.

Все. Коробки закрыты и заклеены скотчем. Еще есть время до приезда машины. Можно пройтись по комнатам и погрустить. Оли нет, и он не знает, хочет ли он ее видеть. А она? Хочет ли попрощаться? Вряд ли. Они не виделись с той самой встречи возле школы, это было очень давно, и нет более смысла. Но если бы в эту минуту она вошла, что они сказали бы друг другу? Что сделали бы? Воображение подкидывает несколько вариантов, в том числе фантастический. Что если взять этот последний и проработать детали: эмоции, взгляды и диалоги? Получатся ли строки романа в духе мастера жанра Федора Михайловича Достоевского, с героями на грани нервного срыва, а то и безумия?

Металлический звук прервал его мысли: в замочную скважину вставили ключ.

Раз. Два. Три.

Дверь открывается.

На пороге Оля.

Через мгновение она уже в зале: осунувшаяся и усталая. Она встречается с ним взглядом.

– Здравствуй.

– Привет.

– Собрался?

– Как видишь. – Бросив взгляд на коробки, он прибавил: – Я взял свои книжки и кое-какие фото, не возражаешь?

– No problem.

– Спасибо.

Она кивнула на музыкальный центр:

– Почему не складываешь?

– Потому что не мой.

– Мне он не нужен.

– Нет.

– Как знаешь. Может, выпьем на дорожку? – вдруг сказала она. – По рюмке?

– Если хочешь, выпьем.

Взглянув ей в глаза – не шутит ли? – он прошел на кухню, взял из шкафа на четверть пустую (или на три четверти полную?) бутылку «Мартеля», два пухлых бокала на маленьких ножках и с этим вернулся в зал.

Она ждала на диване.

Сев рядом, он дал ей бокал и выдернул пробку зубами. Плеснув в оба бокала пахучей коричневой жидкости, он вернул пробку на место и поставил бутылку на пол рядом с диваном:

– За что пьем?

– За будущее не пьют. За прошлое?

– Не чокаясь?

– Не на поминках.

Дзинь! – и официально все кончено, они скрепили контракт подписями.

Он выпил все залпом.

Она не отстала.

– Еще! – сказала она.

Он взял бутылку и снова выдернул пробку зубами.

– За что в этот раз? – спросила она. – За старую любовь? Или за новую?

Она испытывала его взглядом, всматриваясь в темные воды его сущности.

– За обе.

Дзинь! Они выпили.

– Знаешь, зачем я сюда пришла?

– Зачем?

– Чтобы увидеть твою уверенность.

– В чем?

– В том, что ты все сделал правильно и не жалеешь об этом. Но я не вижу. Или я ошибаюсь?

Он опустил взгляд.

– Я не сказал бы, что не чувствую ничего, кроме радости, но, по-моему, это естественно.

– Тебе грустно?

– Как сама думаешь?

– Да. Но скоро тебе станет легче. Или нет?

– Да.

– Налей раз так. – Она подвинула к нему бокал.

Взглянув на нее молча, он выполнил ее просьбу.

– Никогда бы не подумала, Сергей Иванович, что вы на такое способны, – сказала она. – Я в восхищении. Долго вы мне изменяли?

– Нет.

– Примерно с полгода, да? За это и выпьем. За нашего мачо!

Она выпила все залпом, до дна, а он в этот раз только пригубил, глядя на нее с удивлением и беспокойством.

– Может, закусишь? – спросил он. – Я поищу что-нибудь в холодильнике.

– Не-а. Пьяней буду! А у меня еще много вопросов. Ах да! Ты скоро уедешь! Как жаль! А мы толком не пообщались. Может, останешься? Подумай как следует. Это все мужская натура, я понимаю. Вроде как не нарочно. С кем не бывает? Все вопросы к природе. Так? Спишем на нее и простим? Или не стоит? – Ее глаза пьяно блестели; она была кошкой, мягко подкрадывающейся к своей жертве и не сводившей с нее глаз.

– Не стоит, – сказал он.

– Точно?

– Да.

– Думаешь, там будет лучше? Наивный! Ты, в общем, подумай. А я пока выпью.

Она налила себе следующие пятьдесят граммов и, выпив их залпом как воду, спросила:

– Подумал?

– Да.

– И?

– Я уезжаю.

– Адьюс амиго. Знаешь что? – вдруг сказала она тихо, придвинувшись к нему и заглядывая ему в глаза.

– Что?

– Ты правда ее любишь? – Она перешла на шепот. – Или это от безысходности? И от того, что она тебя любит?

Ее глаза были так близко, что он не видел ничего, кроме них. Они ждали, а он не мог вырваться.

– Она до сих пор не уверена, – снова прошептала она.

– В чем? – Его губы были как пустыня Сахара.

– Не снится ли ей это счастье. Поэтому сидит она, бедная, и волнуется. Что если он не приедет? Что если он передумает? Но он ведь приедет, да?

– Да.

– А меня на прощание он поцелует? В самый последний раз? В самый-самый? Только по-настоящему – как раньше, помнишь?

Ее губы сближаются с его губами, что-то шепча, а он смотрит на них и понимает, что тоже этого хочет. Уже через мгновение он поцелует их и проклянет себя. И увидит перед собой пьяную улыбку женщины, которую раньше любил.

Предначертанный круг сансары замкнется.

Соединятся губы.

За закрытыми глазами.Во тьме.

Телефонный звонок вырвал его из сладкого ужаса.

Звук.

СВЕТ.

МЫСЛЬ.

Он уже один на диване, без Оли. Она осталась в его воображении и пьяно смеется над ним.

Водитель приехал на двадцать минут раньше.

Оли не будет. Она не предложит выпить. Не будет прощального поцелуя, смеси жара и холода, ужаса и возбуждения. Если бы не этот звонок, что было бы дальше? Как далеко он зашел бы?

Наяву все иначе.

– Да, – он взял трубку.

– Здрасте. Машинку заказывали?

– Да.

– Я у подъезда. Один пять семь. Москвич.

– Хорошо.

– С вещами нужна помощь?

– Нет, спасибо, я сам. Их мало.

…

Оля наливает коньяк и улыбается:– До свидания, Сережа. ПРОЩАЙ!

Глава 14

Последние сентябрьские дни были ветреными и промозглыми. Шесть градусов на термометре, солнце прячется за плотными низкими тучами, город промок насквозь, и скучные жители этого города, топающие по лужам под зонтиками, не улыбаются. Лучше уж зимний холод и снежные вихри, чем этот климакс, плохо действующий на нервы. Даже теплым солнечным летом люди не чувствуют себя счастливыми, а нынче, серой питерской осенью, они впали в депрессию. Тратя день своих жизней, они делают это так, будто он ничего не стоит и этим дням нет счету. Они не задумываются о том, что для кого-то из них он станет последним. О том, что если знаешь, что жить тебе осталось недолго, вряд ли станешь браниться в адрес резко континентального климата. Если у тебя в запасе несколько десятков лет, это тоже не повод транжирить их. Время коварно. Оно очень быстро заканчивается, исподволь и незаметно. Умей радоваться тому, что ты жив. Просто жив. И твои дети живы. Ты чувствуешь сырость. Ты чувствуешь холод. Ты – мыслишь.

Кто знает – может, ты в одном миге от смерти?

Глядя на стройную телку в красном пальто и парня в кожаной куртке, лапающего телку за задницу и пьющего пиво из банки, он не заметил, как к нему кто-то приблизился.

– Ну, блин, погода! – сиплый простуженный голос бухнул над самым ухом.

Он вздрогнул от неожиданности.

Это был Степка-афганец. Стоя на костылях, Степка смотрел на него сверху вниз и хмурился. Он всем недоволен, даже если погода хорошая и есть водка. Сегодня погода плохая и нет водки, и он злой. Братья дали ему место Васьки, когда Васька умер, и он целыми днями гонит про Питер: как было плохо с цыганами и как он сбежал. Он длинно рассказывает и по-разному, так как не помнит уже что до этого врал. Он, кстати, знает по памяти Пушкина, когда пьяный. А трезвый только х а ркает и про Питер свой мелет. Крыша у него что ли съехала? Гонят его с этой историей, слушать никто не хочет, но не бьют рожу, так как братья за это навешают. Они ему место дали близко к воротам, место хорошее, и если б не Пашка с Костей, бились бы тут до смерти и глотки друг дружке грызли бы.

Что он приперся? Язык чешется?

Сплюнув под ноги в грязь, он буркнул, не глядя на Степку:

– Не лето.

Сгорбившись на костылях, Степка сказал тихо:

– На полпузыря есть. Скинемся?

Это было про водку, а не про Питер, это Хромому понравилось.

– Можно и скинуться.

– Сбегаешь?

– Не бздишь, что все выпью? – он поддел Степку.

– Если жить хочешь, не выпьешь, – сказал тот просто, без злобы. – Сердце вырежу.

– Шутка. Бабки выкладывай.

Оглядевшись по сторонам, Степка сунул руку в карман рваной фуфайки и вытащил мелочь. Пересчитав деньги, он отдал часть Хромому. После этого он наклонился к нему и сказал:

– Слышал, приехал поезд из Питера? Собрали там всяких по улицам и вокзалам, сунули их в вагоны, а здесь, значит, выгрузили. Чуешь? Много приехало.

– Гон!

– Наши в ментовке слышали!

– Похрен! Пойду я.

Степка засомневался. Что если правда выпьет?

– За бабки оторву яйца, – напутствовал он Хромого.

Тот не ответил. Он и сам не был уверен в себе. Пока водки нет, скажешь что хочешь, а когда будет, вдруг по пути выпьешь? Об этом он подумает позже. Сейчас надо, чтобы были на хате люди, так как к рынку идти дальше, а водка там хуже.

…

Он был близко от цели, как вдруг его резко окликнули:

– Эй! Стой!

Вздрогнув, он не остановился.

– Стой, сука! Слышишь?

Когда так приказывают, нужно слушаться или бежать.

У него выбора не было.

Он остановился.

К нему вразвалочку шла милиция. Двое. Под фуражками с кокардами чернели четыре глаза. Один был ниже, другой – выше. Тот, который был ниже, стучал черной дубинкой по ляжке.

– Паспорт!

Хромой молча смотрел вниз.

– Он точно глухой! – недобро сказал низкий. Он с ухмылкой переглянулся с напарником. Тот стоял как эсэсовец, скрестив на груди руки, и не сводил с Хромого холодного взгляда.

– А не он ли устроил мокруху, а? – сказал вдруг длинный с прищуром.

– Точно! Кореша своего кончил. – Тот, который был ниже, сдвинул фуражку на самый затылок, выше залысин, и, расставив ноги пошире, взял дубинку на изготовку.

– За водкой, да? Жрут, суки, водку, и мочат друг друга! Все! Топай! Едем в участок! – он ткнул Хромого дубинкой в грудь.

Тот не двигался.

Это взбесило стража порядка. В одно мгновение его лицо налилось кровью. На шее вздулись толстые жилы.

– Сука! – коротко выдохнув сквозь сжатые зубы, он ударил Хромого дубинкой, наотмашь, сбоку.

– Ну! – рявкнул.

Вскрикнув от боли, Хромой схватился за левую руку. После следующего удара он попятился, споткнулся и упал в лужу.

Это еще больше взбесило низкого. Не контролируя себя, он что было силы пнул его берцем по печени.

Раз!

Раз!

Раз!

Скорчившись в луже, Хромой не пытался встать.

– Хватит, Саня, заканчивай, – сказал длинный напарнику. – Смотрят.

– У-у, падла! – тот вытер пот со лба тыльной стороной ладони, шумно дыша.

– Еще раз увижу – убью! – пообещал он.

Милиционеры пошли к уазику, бросив Хромого, а немногочисленные зрители на противоположной стороне улицы: двое невзрачных субчиков, толстая женщина с клетчатой сумкой, бабушка с палочкой, – ждали. Встанет ли бомж? Жив ли? Когда милиционер стал бить деда, бабушка охнула и пошла было к ним через улицу, но тут все закончилось. Антихристы! Как земля их носит, Господе Иисусе? А если б убили?

Уазик уехал, а Хромой сел и скривился от боли. Сплюнул.

Опершись ободранной рукой об асфальт, он попробовал встать, но снова сел. Выругался. Сняв со штанины мокрый осенний лист, он бросил его в сторону и сделал вторую попытку встать.

Ребра болят, не кашлянуть. Суки!

Он все же встал. Кое-как выпрямился.Что дальше? Вдруг эти вернутся? Не надо пока туда. Надо было Степку отправить. Не стали бы его бить, а если бы стали, то ладно. Ваську было бы жалко, а этого – нет.

Глава 15

– Кузьмич!

– А!

– Почему нет счастья?

Он смотрел на взлохмаченного рыжеусого учителя физической культуры, а тот сосредоточенно разливал по стопкам остатки пшеничной водки. Это была чрезвычайно ответственная задача: в обеих стопках должно было быть поровну.

Закончив с этим, Кузьмич посмотрел на него:

– Иваныч, брось! Выпьем!

С этими словами он взял в левую руку стопку, а в правую – в прокуренные желтые пальцы – шмат «Докторской», крупно нарезанной на «Спорт-Экспрессе».