Билет на всю вечность : Повесть об Эрмитаже. В трех частях. Часть третья
Шрифт:
И снова смолк, покуривая и поглядывая сквозь дым.
«Чего ждет? Заскулю от радости и запрыгаю вокруг, цветочки разбрасывая? Ну-ну», – размышлял Колька. Вслух же с деланым равнодушием отозвался:
– Не охотник я до тайн, особенно чужих.
– И снова правильно, – одобрил Ворона, – только тут все дело в том, что на выходе иметь будешь. И в идее. Слушай ухом.
Оглянувшись и приблизившись, заговорил четко и разборчиво:
– База продуктовая. Не тут, в области. Из охраны – дед глухой, сонный, замки хлипкие. Подламываем со двора, заваливаем, берем хабар – неучтенка, прикупили слева, спекуляция в чистом виде, – грузим
Колька, переварив полученную телеграмму, спросил, на скольких делить будем.
– Треть тебе.
– Треть, говоришь. Втроем, то есть, идем. С кем?
– Да есть тут один, надежный мужик, фронтовик, ни за что пострадал. Козырный.
– Так это он кому козырный, – высокомерно присвистнул Колька. – Не, я с незнакомыми делов не имею.
Матвей прищурил черный глаз, спросил с подколкой:
– Чего так? Трусишь аль характеристикой рискуешь?
– Это мое дело: рискую – не рискую. А абы с кем на дело не пойду. – Аккуратно забычковав полпапиросы, прибрал в карман.
– Слушай, Матюха, и кидали меня, и отмычкой запускали. За долю малую свободой рисковать не стану. Плавали – знаем.
Ворона с деланым добродушием хлопнул себя по лбу:
– Вот телок, я-то забыл. Понимаю теперь. На «удо» идешь, примерный ребенок?
Колька ухмыльнулся:
– А то нет. Так что извини пока, зема.
– Понимаю. Тебе есть чем рисковать. Это мне трын-трава, и, сказать по правде, как увижу, что барыги подтаскивают добро народное, аж выть охота.
– Грабь награбленное? – криво усмехнулся Колька, вспомнив Саньку.
– А как ни назови, – отмахнулся Матвей, – у меня своя голова на плечах, я считаю так: главное, чтобы все по совести было и справедливо. И ты такой же, за Тамарку впрягся.
– И что? – насторожился Колька.
– Ты ж не понял ничего. Ни в чем не погрешил я. Задаром отдавал – она не взяла сама, честная, да сиротку пожалела.
– Эва как, – пробормотал Колька, – но харч-то подтибренный?
– Так не мной же первым, – пояснил Ворона, – до меня украдено. А тут и мы сыты будем, и ей какая-никакая, а копейка. Жалко ее ведь, а тут подмога.
– Так она не на себя, на нас же и тратит…
– Ну, тем более. Так вместе и бедуем, так и побеждаем. Перераспределение, по справедливости, по правде… – Он зло сплюнул: – Эх, Николка, добренькими-то да с чистыми ручками до-о-олго будем выходить из нищеты нашей. Если бы хотели, чтобы народ-победитель наконец голову поднял, детки перестали бы плакать от голода – порешали бы все за месяц…
– Ну что ты, в самом деле. По щучьему велению земля родить будет?
– Земля всегда рождает, когда люди на ней как следует работают.
– Народ-то фриц перебил, не хватает…
– Совести не хватает! После Первой мировой и революции больше народу было? И что, такое сильное государство, столько вертухаев? Нет, просто у людей совесть была, идея! Вот и собрали – и на Красную Армию, и людям что поесть. Выжили, выстояли, еще одну войну выиграли. А сейчас… тьфу!
– Договоришься ты, Матюха.
– Чего это? Ленина читай, там все написано: разверстка есть наиболее доступная мера, чтобы продержаться пролетариату в неслыханно трудной войне. Если б не враги и нэпманы… а, что говорить. Батька мой пострадал и за это тоже. Ни за что. За идею.
Колька, не ощущая в себе сил дискутировать по Ленину, промолчал. Матвею, наверное, виднее, тем
более что он и старше дурака Саньки, и Ильич по-русски писал, ошибки перевода исключены. Но все-таки заметил:– Страной управляют люди – не нам с тобой чета. У них знание, они и решения принимают, которые нам только кажутся глупостью…
– …или предательством, – закончил Ворона. – Нет. Не может такого быть, чтобы люди наверху знали, что вокруг творится, больше нас. Мы тут – они там. От каждого многое зависит.
Не то чтобы согласился Колька с этими речами, но как-то полегчало на душе. Странный парень, а не крыса. В тот раз разошлись по-хорошему и с тех пор даже сдружились.
Потрепали по плечу, Акимов очнулся, с трудом поднял голову на затекшей шее.
– Серега, чайку? – осторожно спросил Остапчук с непривычной заботой. – Ты чего, не уходил?
– Да вот, чего-то заработался. Спасибо, Вань, я сейчас.
Сходил в клозет, умылся, немного пришел в себя.
Никакой из него ухажер. Так и помрет в одиночестве, совершенно определенно.
Вчера произошло фиаско. Нет, сначала все было задумано как надо, культурное просвещение: Вере подшефные билеты в театр предоставили, она и настояла. Так если бы что другое давали, а тут «Чайку» эту проклятую.
По первому времени все гладко шло. Сергей, лишь погасили свет, моментально и бесшумно заснул, потому что за эти дни порядком умаялся. И удачно, безошибочно проснулся до антракта, и до самого конца честно пытался вдуматься в происходящее. Получалось плохо, он и в школе не совсем понимал, чем этому психу птичка помешала и с чего эта чокнутая настаивает, что она «чайка»?
Вера рядом, такая красивая, необычная в переливающемся платье из какого-то бархата, с высокой прической, благоухающая какими-то особыми амброзиями, глаз со сцены не сводила, сжимала пальцы, сдавленно ахала – в общем, погрузилась в действо. И, по счастью, даже не заметила его «тихий час». Добросовестно прохлопав ушами с полчаса, отчаявшись осознать смысл спектакля, Сергей мысленно махнул на все рукой и мысленно же унесся совсем в другие небеса.
Чайка, чайка, чайка…
Не давал ему покоя Ревякин. Земляки – это понятно, мало ли кто с кем валялся в одном госпитале. Сам Дениска был человек хороший, отчаянный, светлый, веселый. И фартовый! Сопляк еще, а ведь хлебнул немало. Главхирург уже готовил документы на комиссование со второй группой инвалидности, а он скандалил: «Из-за такой мелочи! Пара осколков», – а у него их было с десяток, в стопе, в руке. Врач, сдерживая улыбку, напомнил: «А в черепе-то что?», и Денис огрызался, что они маленькие и то в основании.
Очень любил читать. И женщин. И они его. Подцепив горячку, потерял все свои кудри, но и лысым, в лежку, покорил-таки сердце самой красивой сестрички.
«Черненькая, кожа как молоко, глазища – во! И сучьи-пресучьи, – Акимов, хмыкнув, дернул подбородком и немедленно смутился, – а как ее звали-то?..»
В этот момент один из премьеров на сцене выкинул эффектное какое-то коленце, и зал взорвался овациями. Сергей послушно похлопал, затем вернулся к своим мыслям.
«…Итак, комиссовали Дениску. Но он почему-то вновь оказался на фронте. И встретились мы, чтобы не соврать… ну да, уже в Белоруссии, в сорок пятом. Я еще удивился: что ты, мол, делаешь тут, плешивый? А тот только рожи строит и палец ко рту: молчи, мол, опосля переговорим».