Черчилль

Мы привыкли представлять себе Черчилля грузным и малоподвижным, но таким он стал намного позже. В молодости он был гиперактивен. Он стал чемпионом по фехтованию в Хэрроу и затем победил на общешкольном чемпионате, между тем фехтование – один из самых энергичных видов спорта. В Индии он с увлечением играл в поло за команду своего полка и завоевал Все-индийский кубок Калькутты – на тот момент это было высшим достижением. В Южной Африке большую часть своего времени он провел в походах, износив не одну пару ботинок. Наконец, он был одним из тех тридцати тысяч, кто прошел триумфальным маршем до Претории, столицы буров, вслед за дирижаблем, который в статьях для Morning Post он сравнивал с «облаком, что указывало путь народу Израиля».

Все эти экспедиции и походы подробно описаны в его газетных статьях. К 1900 году он понял, что в карьерном смысле Южная Африка себя исчерпала, война там превратилась в тяжелую и скучную партизанскую кампанию. Он спешит домой. Он уже добился своего – он известен: в течение 1900 года его фотографии появлялись в печати более сотни раз. Он возвращается в Лондон героем. За короткий промежуток времени он издает две книги: «От Лондона до Ледисмита через Преторию» [11] и «Поход Иэна Хэмилтона» [12] . Обращая свою славу в деньги, он выступает с публичными лекциями в Англии, Канаде и Соединенных Штатах. В конечном счете, он зарабатывает 10 000 фунтов, которыми управляет финансовый консультант его отца, сэр Эрнест Кассель. Кроме того, у него теперь целая коллекция наград: испанский крест «За военные заслуги» 1-й степени [13] ; Индийская медаль 1895 с планкой [14] ; Королевская Суданская медаль 1896-1898, без планки [15] ; Суданская медаль хедива с планкой [16] и Королевская Южно-Африканская медаль 1899-1902 с шестью планками [17] . Он также получил испанскую медаль Кубинской кампании 1895-1898 [18] .

11

W. Churchill «From London to Ladysmith via Pretoria», 1900

12

W. Churchill «Ian Hamilton's March», 1901

13

the Spanish Cross of the Order of Mьitary Merit, First Class

14

the India Medal 1895, with clasp

15

the Queen's Sudan Medal 1896-98, no clasp

16

the Khedives Sudan Medal, with clasp

17

the Queen's South Africa Medal, with six clasps

18

the Cuban campaign Medal 1895-98, Spain

Тогда же он делает свои первые шаги в политике. Он баллотируется в парламент от партии консерваторов в Олдхеме в 1899-м и на следующий год выигрывает «хаки выборы» [19] . Его карьера стремительно идет вверх, он приобретает врагов и критиков, у него репутация дерзкого, высокомерного, самонадеянного, неконтролируемого и хвастливого болтуна. Его обвиняют в небрежении званием английского офицера и статусом журналиста, в потере чести в то время, когда он был в плену. Ортодоксы и «правые интеллектуалы» произносят его имя с негодованием. В то же время, он становится самым известным молодым человеком своего поколения. В феврале 1901-го он занял угловое место над проходом в Палате общин и произнес свою первую речь. Это было то самое место, с которого в 1886 году его отец заявил об отставке. Ему едва исполнилось 26. И это хорошее начало.

19

Хаки выборы – парламентские выборы в военное или послевоенное время, когда решающую роль играют милитаристские и патриотические настроения.

Глава вторая Либеральный политик

Черчилль стал членом Палаты общин. Но для чего? Последующее продвижение – да, разумеется. Он стремится к постам, к власти, он хочет делать историю. Был и личный мотив: отомстить за поражение отца и сделаться премьер-министром. Но не было ли иной, высшей мотивации? Не было ли в этой смеси амбиций и тщеславия неких элементов альтруизма? Была ли у него политическая философия? Этим вопросом задавались многие биографы, настоящего ответа нет. Черчилль по-прежнему полон противоречий.

Опыт участия в военных кампаниях укрепил и усилил его империалистическое мировоззрение. Империя поражала величием и разнообразием красок: необъятная, простиравшаяся во все концы света, она казалась всемогущей, она волновала, она открывала блестящие возможности для развития всех без исключения народов и народностей под уверенным и хладнокровным управлением белой элиты. Черчиллю хватало уверенности в себе и хладнокровия, и он нетерпеливо ждал, когда сможет в полной мере проявить себя в управлении империей – воплощении всего, к чему он стремился и что любил. У него была отменная интуиция, и это помогло ему в момент, когда «африканская схватка» достигла своего апогея. В 1899-м он писал матери из Судана: «Я ощущаю острое первобытное желание убить кого-то из этих отвратительных дервишей… И я предвкушаю удовольствие, с которым буду это делать».

В то же время у Черчилля было доброе, нежное сердце, и он ясно видел все темные стороны власти. Он знал блеск империи и знал ее кошмары. Он по рождению был первым в стае. И он всегда сочувствовал последним. «Речная война» – подробный и бесстрашный отчет обо всем, что он знал и видел. Он сказал своему кузену Ивору Гесту: «Я не думаю, что эта книга принесет мне много друзей, но когда пишешь большую книгу, нужно быть честным». Книга вызвала гнев Китченера и прочих, став еще одним аргументом в пользу «неблагонадежности» Черчилля. В официальных отчетах о битве при Амдурмане писали, что дервиши «были обеспечены всем необходимым». На самом же деле, как он признался матери, с ними ужасно обращались, а большую часть просто перебили. Китченера он представил матери как человека «вульгарного, заурядного и отчасти брутального». В книге все это было смягчено, но Черчилль не скрыл факта унижения дервишей: «Суровый и безжалостный настрой командующего передался войскам». Может показаться, что он осуждает ту операцию, когда бы не месть за убийство Гордона. Черчилль писал: «Возможно, боги запрещают людям мстить, оставляя себе опьянение этим напитком. Но чаша не должна быть испита до дна. Послевкусие слишком часто отвратительно».

Было бы опрометчиво говорить, что неопытный политик и самый молодой из колониальных министров Черчилль лучше других видел все темные стороны империи. Но он не уставал привлекать к ним общественное внимание. Он возмутился, когда шесть сотен тибетцев были расстреляны из пулеметов в ходе экспедиции Янгхазбенда в Лхасе, и когда двадцать пять зулусских повстанцев были депортированы на остров Св. Елены, где умерли от голода. Он одним из первых выступил за заключение мира и восстановление отношений с бурами. Свою дебютную речь в Палате общин он начал словами: «Если бы я был буром, я уверен: я был бы солдатом». Это была не самая провокативная из пяти сотен речей, произнесенных им в Палате общин за более чем шестьдесят лет. Он любил войну, он с азартом коллекционировал медали, но в своем упоении он не был слеп и при любой возможности обращал внимание коллег-парламентариев на ее темную природу. В одной из первых своих речей он заявил, что колониальные войны по сути отвратительны, исполнены зверством и бессмысленными убийствами. Однако война в Европе окажется намного страшнее. Его «тревожило» (так он сказал) «хладнокровие» и даже «рвение», с которым парламентарии, и более того, министры говорили о возможности новой европейской войны: «Война в Европе не может стать ничем иным, кроме как жестоким и душераздирающим кровопролитием. И даже если нам удастся когда-нибудь насладиться горькими плодами победы, нам на много лет вперед придется запастись мужеством, забыть о мирном труде и предельно сконцентрироваться». «Месть народов страшнее мести министров. И войны народов будут страшнее, чем войны королей». Эти пророческие слова были сказаны за двенадцать лет до катастрофических событий 1914-го. Черчилль никогда не подстрекал к войне, как утверждали его недоброжелатели. Напротив, он опасался войны и настаивал на неготовности к ней. Но ему хватило реализма, чтобы понять, что победоносная война, пусть и кровопролитная, все же лучше, чем война проигранная.

Черчилля трудно подвести под какую бы ни было классификацию. По складу ума он был скорее историком, нежели философом, он оперировал фактами и реалиями, он задавался вопросами: «кто?», «когда?» и «каким образом?», его мало занимали причинно-следственные абстракции. Он был прирожденным консерватором и таковым вошел в парламент. Но он не нашел счастья в рядах тори. Солсбери, человек, который уничтожил его отца, отошел от дел в 1902 году, передав свои полномочия племяннику А.Дж.Бальфуру, человеку хладнокровному и скорее расчетливому, нежели импульсивному. Рядом с ним Черчилль казался философом, и для него это было нестерпимо, хотя они с Бальфуром – люди одного круга и внешне казались друзьями до самой смерти Бальфура в 1930 году. Черчилль не желал работать под его руководством. Тем более что Бальфур втянул себя, а заодно и партию в неразбериху вокруг беспошлинной торговли; в итоге Джо Чемберлену удалось расколоть тори подобно тому, как в 1886-м он расколол либеральную партию Ирландии, сыграв на восстановлении таможенных пошлин. Олдхем, от которого избирался Черчилль, был зоной беспошлинной торговли, и он оказался перед выбором между политической ролью и экономическим интересом. Более того, место в парламенте, которое он обеспечил себе оглушительной победой в ходе «кампании хаки» 1900 года, предназначалось либералу, – он был бы рад таковым и остаться. Тори находились у власти более двадцати лет, но подул ветер перемен – и молодой человек спешил подставить ему свои паруса. Итак, сменив лагерь в 1904-м, он вновь вступил в борьбу за Олдхем, победил на выборах 1906-го и пришел в парламент в составе либерального большинства. Это не добавило Черчиллю популярности у «правых» и укрепило его репутацию «сомнительного» политика.

Он никогда не был «человеком партии». Это правда. Он был предан интересам народа и своим собственным. Он баллотировался в парламент под шестью различными политическими ярлыками: консерватор, либерал, член коалиции, конституционалист, юнионист (сторонник вхождения Ирландии в состав Королевства) и национал-консерватор. Отчасти это было продиктовано поисками места или подходящего поста. Свои первые четверть века в Палате общин Черчилль провел в метаниях между избирательными округами Олдхем (1900-1906), Северо-Восточный Манчестер (1906-1908) и Данди – там он с трудом пробился в 1908-м и проиграл в 1922-м, выбыв из Палаты общин более чем на год. После этого поражения он вернулся в ряды консерваторов. Он сказал: «Всякий может стать крысой и покинуть корабль. Но не всякий умеет вернуться». Это возвращение принесло ему надежное кресло в городке Эппинг, позднее переименованном в Вудфорд, Эссекс, он занимал его на протяжении тридцати пяти лет. Однажды он баллотировался в роли конституционалиста, дважды как юнионист, один раз как национал-консерватор и пять раз просто в роли консерватора, как правило, он побеждал с огромным перевесом. Это место в непосредственной близости от Лондона сыграло очень выгодную роль в его карьере. Ему более не о чем было беспокоиться.

И все же, какую бы сторону не принимал Черчилль, он всегда оставался либералом (равно традиционалистом и консерватором). Об этом существует забавная история, ее рассказал мне в 1962 году депутат-лейборист «Кудрявый» Маллалье. Восьмидесятилетний Черчилль все еще был членом парламента. Существует или, по крайней мере, существовало на тот момент причудливое техническое сооружение, которое называлось «лифт палаты Лордов», он поднимал пэров на верхний этаж здания Палаты. Простым депутатам разрешалось им пользоваться лишь в случае тяжелого ранения или природной немощи. У Черчилля было постоянное разрешение, а «Кудрявый» получил травму во время игры в футбол. Однажды, войдя в лифт, он встретил Черчилля. Старик нахмурился и спросил: «Вы кто?» – «Я Бил Малалье, сэр, я депутат от Хаддерсфилда». – «От какой партии?» – «Лейборист, сэр». – «А! А я либерал. И всегда им был». Едва уловимое ликование, с которым он произнес это, было незабываемо.

Азарт, с которым Черчилль менял политическую окраску, делал его человеком заметным, и мало кто удивился, когда в 1905-м премьер-министр Генри Кэмпбелл-Баннерман назначил его статс-секретарем по делам колоний. Ему было едва за тридцать, должность была ответственной, его начальник, лорд Элджин, был членом палаты Лордов, и Черчиллю пришлось, вдобавок ко всему, заниматься делами Палаты общин. В то же время он вынужден был противостоять таким тяжеловесам из лагеря тори, как сам Джо Чемберлен, который и ввел моду на работу в колониальном департаменте, возведя эту должность в ранг ключевой и стартовой на пути наверх. Однако именно противостояние сильной оппозиции было тем делом, в котором Черчилль оказался силен как никто другой. Он был красноречив, остроумен, находчив, он всегда обо всем узнавал первым. Он наслаждался своим положением, ему все это было чрезвычайно интересно, он забавлял членов Палаты своими шутками и остротами, вспышками негодования, естественными или наигранными, он с удовольствием играл словами, он становился центром внимания, но при всем притом он чтил ритуалы Палаты. Депутаты уважают тех, кто уважает Палату, и Черчилль ни в коем случае не был исключением из правила.