Черчилль

Черчилль со временем признал, что годы до начала Первой мировой войны были лучшими в его политической жизни. Мы склонны думать, что это были безмятежные годы мира, довольства и процветания, последние в английской истории. На самом же деле, это было необычайно бурное время, и именно поэтому Черчилль так любил его. Не мировая война положила конец старому режиму, а годы, предшествовавшие ей: война стала всего лишь одним из симптомов. В замечательной книге «Странная смерть либеральной Англии» Джордж Дэнжерфилд [22] , вопреки старому слогану либералов «Мир, Процветание и Реформа», описал эту эпоху именно так: век неистовства, экстремизма и зарождающегося насилия. Профсоюзы были активны, как никогда прежде, стараясь извлечь максимальную пользу из неразумно предоставленного им либералами в 1906-м абсолютного иммунитета за нанесенный во время забастовок материальный ущерб. Суфражистки перешли от протестов к прямым действиям, их арестовывали, сажали в тюрьму, они объявляли голодовку и их насильно кормили. В 1909 году, изыскивая средства на социальные пособия, Ллойд Джордж поднял налоговые ставки и представил дополнительный налог на земельные угодья, тем самым больно ударив по аристократии. В нарушение традиции, Палата лордов не утвердила этот бюджет автоматически, подавляющее парламентское большинство тори добилось наложения вето. Асквит оказался перед выбором: отозвать бюджет на доработку или создать правительственную коалицию, которая готова будет его принять вопреки мнению короля Георга. Или, наконец, распустить парламент и назначить новые выборы. Повторные выборы в 1910-м так и не решили вопрос, однако либералы потеряли большинство, и Асквит, чтобы удержаться у власти, вынужден был полагаться на поддержку Ирландии. В итоге он был вынужден подкупить ирландских депутатов, даровав им Закон о самоуправлении (гомруль), что вызвало гнев тори и протестантов Ольстера. Ольстер начал вооружаться.

22

G.Dangerfield «The Strange Death of Liberal England», 1935

От природы активный и склонный к партизанским вылазкам, Черчилль находился в центре событий. Отныне профсоюзы его ненавидели. Суфражистки, избравшие его главным врагом, пытались сорвать его публичные выступления и однажды в общем порыве набросились на него. Он стал жертвой одного из немногих актов физического насилия, случавшихся за время работы Палаты общин. 13 ноября 1912 года во время дебатов по Ольстеру, сидевшие в первых рядах радикалы-консерваторы громко обозвали «крысами» Черчилля и полковника Сили. Черчилль взмахнул носовым платком, этот ироничный жест послужил провокацией, в ответ Рональд Маклейн, депутат от Ольстера, выхватил у спикера увесистый том «Регламента» и запустил его по параболе в голову Черчиллю. Черчилль ответил цитатой из Хазлитта: «Меня не задевает физическое насилие. Враждебные идеи – вот что ранит меня». Позднее он, несмотря на угрозы, настаивал на выступлении в Белфасте, что должно свидетельствовать о его бесстрашии. В самом деле, он был одним из самых азартных политиков и презирал случайные опасности.

Нельзя сказать, что Черчиллю нравились конфликты, как раз наоборот. Он предпочитал компромиссы. Он обсуждал с Ллойдом Джорджем возможность создания новой партии, которая смогла бы объединить талантливых политиков. Ему нравилась эта идея, тем более что его связывала дружба с Ф.Э.Смитом, депутатом от тори. Сын вице-мэра Биркехэда и титулованный выпускник Оксфорда, «Ф.Э.», как его все называли, в феврале 1906-го произнес лучшую из когда-либо звучавших в парламенте дебютных речей, после чего сразу стал одним из лидеров партии консерваторов. Они с Черчиллем очень быстро стали друзьями. Смит был преуспевающим адвокатом, он помог Черчиллю с делом о клевете. Он был острым, колким, светским, он был пылким и непочтительным, он был единственным человеком, которого Черчилль полагал умнее себя. Они допоздна засиживались за рюмкой, спорили и шутили, Клемми считала, что этот человек как никто другой плохо влияет на ее мужа, он даже хуже, чем Ллойд Джордж, тот, по крайней мере, ложился спать в девять вечера. Смит был единственным из друзей, в присутствии которого Черчилль следил за словами, он боялся, что колкий Смит в какой-то момент использует их против него и это положит конец их дружбе. К ужасу Клемми, Смит был приглашен и согласился стать крестным отцом Рэндольфа. Черчилль полагал, что он должен стать центральной фигурой в партии «самых лучших». Их дружба не прерывалась в момент бюджетного кризиса, кризиса в Палате лордов и кризиса по Ольстеру. Но единственной вещью, относительно которой они достигли согласия, был «женский вопрос»: Смит, чье «остроумие не пощадило ни одного мужчину и не затронуло ни одной женщины», не позволил бы своим дочерям поступить в пансион или университет, он полагал, что участие в публичной жизни разрушает женское начало. Смит и Черчилль славились приступами громкого и продолжительного хохота. Не имея возможности навязать свои порядки старомодному «Книжному клубу», основанным еще доктором Джонсоном, они создали альтернативный «Другой клуб», членами которого стали их приятели, и в конечном итоге он стал более популярен – там было больше живого остроумия, энергии, если не сказать больше – мудрости. Этот клуб стал своего рода мостом между двумя враждебными лагерями, поскольку консерваторы захлопнули все двери перед носом либералов. Это был один из немногих периодов в истории Англии, когда члены двух партий не встречались ни в бальных залах, ни за обеденным столом. Нью-Йорк и Париж выступали сценой политических раздоров, но в Лондоне общество всегда стояло выше партий, и этот разрыв был в равной степени болезненным и непривычным. «Мы заключили лучшую из сделок. Герцогини нас гонят, баронессы дают в нашу честь обед. Но что остается либералам? Увы, Общество благородных девиц», – говорил Смит.

Однако это вовсе не значит, что из-за своих политических взглядов или по какой-то иной причине Черчилль стал персоной нон грата в гостиных Мэйфэра. Ему всегда были рады. В любом случае у него не было недостатка в развлечениях. Он и Клемми всегда умудрялись оставаться «на коне», – так в терминологии ипподрома он называл «способность быть на высоте социального комфорта». Однажды он выразил это так: «Я всегда жил своим трудом и всегда имел при себе пару бутылок шампанского: одну – для себя и вторую – для друга». В 1911-м Асквит, почувствовав приближение войны, организовал перевод Черчилля в Военно-морское министерство. Как первому лорду Адмиралтейства ему предоставили «лучшие служебные апартаменты в Уайтхолле». Пока он там работал, штат его домашней прислуги увеличился с семи человек до двенадцати, и Клемми могла организовывать грандиозные вечера и приемы. И это было еще не все. В его распоряжении находилась большая ведомственная яхта «Чародейка», водоизмещением 4000 тон, с командой 196 человек. Все это доставляло ему удовольствие: «Это была самая потрясающая игрушка в моей жизни». Парусная регата под ясным небом стала самым популярным развлечением довоенной аристократии. Черчилль регулярно организовывал большие весенне-летние круизы для друзей, светских и политических, – начиная с Асквита и далее по нисходящей. Сохранились восторженные описания этих круизов, но там нет упоминаний о фривольностях. Королевский флот был огромной и сложной боевой машиной. Этот «the Senior Service» был безоговорочно приверженный собственному распорядку и решительно не намеренный его менять. Старшие командиры относились к Черчиллю с опасением. Младшие офицеры, старшины и рядовые матросы видели в нем героя, особенно после того, как он повысил им жалование. Сотни мелких флотилий и военно-морских баз находились вблизи Британских островов и в Средиземном море. Имея в распоряжении «Чародейку», Черчилль побывал на каждой из них, проведя на борту восемнадцать месяцев из трех лет службы в военно-морском министерстве. Он интересовался всем и всеми. Он работал по восемнадцать часов в сутки и поразительно быстро изучил тактику ведения морского боя. Такой ритм жизни нравился ему больше всего. Вопреки протестам разгневанной оппозиции, он создал штаб флота. Черчилль положил начало историческому переходу с угля на нефть, в результате появился принципиально новый класс гигантских военных кораблей, таких как «Королева Елизавета», – они уже работали на жидком топливе. Он стал создателем военно-морской авиации, настаивал на разработке проектов авианосца, научился управлять самолетом и летал с безрассудным удовольствием так часто, как только мог, до тех пор, пока Клемми, встав на колени, не убедила его отказаться от этого занятия. Не ведая препятствий на своем пути, он уверенно привел Британию к активному участию в нефтяных разработках, инвестировав в Персию и создав огромную англо-персидскую нефтяную компанию (сегодня известную как «Бритиш Петролеум»). По прошествии десятилетий оказалось, что эта инвестиция была даже более выгодной, чем покупка Дизраэли Суэцкого канала.

Наблюдая за мировой повесткой с позиции Адмиралтейства и находясь на прямой связи с любой частью света, Черчилль в какой-то момент ощутил, что Британия стоит на пороге войны с Германией. Будучи министром внутренних дел, он посетил маневры германской армии. Кайзер, в котором была доля английской крови, свободно говорил по-английски, они много общались, и Черчилль узнал его так хорошо, насколько это вообще было возможно. Кайзер, писал Черчилль в своем эссе «Великие современники» (1937) [23] , был человеком странным и противоречивым. До сих пор непонятно, был ли он марионеткой или, напротив, авторитарным тираном. Но одно было очевидно: Германия создала лучшую в мире профессиональную армию. Черчилль всю свою жизнь был франкофилом, но наблюдая учения французской армии, он осознал, что Франция не выдерживает никакого сравнения. Более того, Германия была самой развитой индустриальной державой в Европе, население ее быстро росло, что в свою очередь усиливало опасность мировой экспансии этой военной машины. По возвращении из Германии Черчилль сказал: «Остается благодарить Бога, что Англию и Германию разделяет море».

23

W.Churchill «Great Contemporaries», 1937

На охране британских морей стоял Королевский флот, самый большой в мире, тем не менее он более не соответствовал стандарту «двойного превосходства сил», хотя у него доставало силы принять вызов и нанести удар по флотилиям двух соседних государств. Но зачем Германии, обладавшей самой сильной в Европе сухопутной армией, понадобилось доказать свой паритет, по меньшей мере, бросить вызов морскому господству Британии? Немецкий флот мог лишь равняться на Британию в попытке достичь мирового господства на море. И в конце 1880-х Германия приступила к строительству собственного флота, в течение последующих двадцати лет она строила все больше кораблей, особенно броненосцев и линкоров с крупнокалиберными орудиями. Именно эта открыто антибританская программа совершила переворот в прогерманском до той поры обществе, отныне немцев стали называть «Гансами». Черчилль предпочитал французский вариант: боши. Когда Черчилль возглавил министерство, его «германская» политика заключалась в поддержании 60%-го превосходства в количестве современных военных кораблей. Этот принцип был нарушен в 1912-м, когда Германия приняла Закон о флоте, вдвое увеличивший квоты производства кораблей. Черчилль ответил скоростными кораблями класса «Королева Елизавета», самыми большими в мире, водоизмещением 27 500 тонн, работавшими на жидком топливе и вооруженными восемью пятнадцатидюймовыми орудиями. Разочарованный Ллойд Джордж утверждал, что Черчилль утратил всякий интерес к проведению социальных реформ и «сейчас не может говорить ни о чем, кроме кипятильников».

Черчилля также обеспокоило намерение Германии построить большое количество подводных лодок. Зачем? Ответ очевиден: Британия владела самым большим в мире торговым флотом, большую часть импорта составляло продовольствие. Немецкие субмарины становились потенциальным оружием, способным победить Британию, уморив ее голодом. Черчилль возненавидел подводные лодки, в конце жизни он признался, что именно подводных лодок он боялся более всего на свете. Единственным решением проблемы было строительство большого количества скоростных, маневренных эсминцев, способных поразить глубоководную цель. И он сделал это. Однако на каждом шагу он встречал сопротивление почтенных адмиралов, занимавших ключевые посты в Адмиралтействе. Эта борьба отнимала у него столько же сил и времени, сколько потратил он на модернизацию военно-морского флота.

О неисчерпаемой энергии Черчилля свидетельствует тот факт, что решая огромное количество проблем военно-морского ведомства, он успевал заниматься множеством других вещей. Он был рядом с Ллойдом Джорджем в нелегкий момент, когда того обвинили в адюльтере и коррупции по делу об акциях Маркони, он полностью поддержал Асквита в ирландском вопросе. В итоге ему пришлось смириться с контрабандой оружия как протестантами, так и католиками, с шантажом со стороны ольстерских офицеров-протестантов, с потерей доверия в связи с позицией по гомрулю. Несмотря на опасность, он дважды побывал в Ольстере, однажды вместе с Клемми, он пытался достичь компромисса по гомрулю, при этом он всякий раз готов был применить силу. Но это едва ли сравнимо с проблемами, с которыми он столкнулся в 1911-1914-м, когда он выступил против абсолютного большинства офицерского корпуса. Черчилль никогда не был экстремистом, однако многие его действия казались чрезвычайными. Натура его была такова, что уж если Кабинет нечто постановил, он добивался этого с энтузиазмом, граничившим с безрассудством. Отец его полагал, что Ольстер решит свои проблемы «в бою». Черчилль знал, что применение силы со стороны Лондона было бы совершенно оправданным, хотя он никогда не говорил об этом публично. Но в своей речи в Брэдфорде 14 марта 1914 года, он сказал, что настало время «вместе сделать шаг вперед и убедиться в серьезности сложившейся ситуации». И он отдал приказ 3-му боевому эскадрону занять позиции в часе езды от Белфаста. По счастью, Асквит быстро отменил приказ. Черчилль печально известен как главный сторонник усмирения лояльных империи протестантов Ольстера, притом что ирландские католики занимали откровенно антибританскую позицию. И если Черчилль чувствовал себя в связи с этим вопросом не в своей тарелке, то не показывал вида. Он твердо стоял за парламент и за букву закона. И как всегда, он предпочитал активное действие кабинетному законотворчеству. Если бы конфликт перерос в гражданскую войну, что было вполне вероятно в июле 1914-го, трудно сказать, как бы поступил Черчилль. Начало войны в Европе отодвинуло проблему Ольстера на задний план, и Черчилль направил всю свою энергию в другое русло.

Фактически, он многие месяцы тяжело работал и, в конечном счете, сумел привести военный флот в боевую готовность. Почуяв приближение войны, он приказал не распускать флот по окончании летних маневров и оставил его на боевых позициях. Едва разразился кризис, он стал самым преданным членом военной партии. Его главным козырем стала Бельгия и ее портовые города, особенно Антверпен. Британия всегда зорко следила за нацеленными на ее побережье бельгийскими портами, особенно когда Бельгия находилась под влиянием более могущественной державы, той же Франции. Именно поэтому Британия официально стала гарантом бельгийской независимости. Отныне угрозу составляла Германия, и когда, согласно плану Шлиффена, правый фланг немецкой армии прошел по территории Бельгии в сторону Франции, Черчилль стал настаивать на обещанных Бельгии гарантиях, совершенно «бумажных» по словам кайзера. Более того, он привлек на свою сторону Ллойда Джорджа, тем самым заручившись поддержкой правительства, правда, он не смог убедить в своей правоте лорда Морли, давнего друга и наставника. И когда пришла война, Черчилль был психологически и не только психологически готов к тому, что это будет самый серьезный конфликт в истории человечества. Он походил на человека, который долго готовился к некой работе и, наконец, в полной мере приступил к ней. У него в управлении находилась огромная машина, за работу которой отвечал только он. Война во многих своих проявлениях стала для него катастрофой. Но в момент его падения избранный главнокомандующим лорд Китченер успокоил его: «Есть как минимум одна вещь, которую никто не сможет у тебя отнять: когда началась война, флот был в полной боевой готовности».

Глава третья Уроки неудач

Черчилль встретил войну в полной готовности и даже в некоторой ажитации. Достаточно вспомнить, как много он писал и говорил о предстоящей катастрофе. Не считая Герберта Уэллса, он оказался единственным, кто смог предвидеть грядущие катаклизмы с абсолютной ясностью. Но действительность оказалось чудовищнее любых предположений. Первая из двух мировых войн стала самым большим бедствием в современной истории, предопределив дальнейшие исторические катастрофы XX столетия, ее последствия мы ощущаем по сей день. Черчилль очень эмоционально воспринимал происходившие события, он оставил исключительно яркие и четкие свидетельства. Все, что случалось в его жизни, он старался запечатлеть без промедления, не забывая о малейших деталях и сохраняя масштаб. А. Дж.Бальфур, относившийся к нему со смешанным чувством обожания и язвительного сарказма, заметил однажды: «Уинстон написал необъятных размеров книгу о себе самом, назвав ее «Мировой кризис» [24] ».

24

W.Churchill «The World Crisis», vol. I-V, 1921-1923

Публикацию книги, он предварил предисловием, написанным на листах под грифом Военного министерства:

Все ужасы прошедших столетий были собраны воедино, вихрем закрутив не только армии, но целые народы. И самые могущественные государства приняли в этом участие, понимая, что самое их существование поставлено на карту. И ни простые люди, ни правители не смогли провести границу дозволенного перед действиями, которые, по их мнению, являлись гарантом победы. Германия, выпустившая эту дьявольскую силу, стояла во главе, но вскоре к ней присоединились отчаявшиеся и терзаемые жаждой мести атакованные народы. И каждый случай надругательства над принципами гуманизма и международного права был возмещен сполна, а часто даже в большем объеме. Никакое перемирие и никакие договоренности не могли сдержать воинственный пыл армий. Раненые умирали на нейтральной полосе, меж гниющими телами. Торговые и нейтральные суда, плавучие госпитали были потоплены в открытом море, а все, кто был на борту, оставлены на милость судьбы или убиты при попытке спастись. Делалось все возможное, чтобы уморить голодом, подчинить своей воле народы – целиком, без учета пола и возраста. Города и памятники были сметены с лица земли артиллерией. Бомбы градом сыпались с воздуха. Ядовитый газ душил и выжигал солдат. Жидкий огонь лился на их тела. Горящие тела падали с высоты и медленно тонули в темных морских безднах. Мужество армий имело своим пределом лишь терпение стран. Европа, Азия, Африка превратились в поле боя, где не только армии, но целые народы были порабощены и бежали. И когда все было кончено, пытки и каннибализм оказались тем немногим, что в христианских странах еще оставалось под запретом: просто в них не было практической пользы.