Черчилль

Тем временем Ллойд Джордж, на протяжении трех лет обладавший абсолютной властью, подобно Черчиллю, пустился в турецкую авантюру и попытался оказать помощь греческим общинам новой Турции Кемаля Ататюрка. Ллойду Джорджу нравились малые агрессивные народы, к которым он причислял греков, и он намеревался применить британскую силу для защиты греческих поселений. Черчиллю впервые хотелось устраниться и не поддерживать позицию, столь безнадежную. Они поссорились, хотя их отношения и без того были сложными: всей этой истории предшествовал ирландский кризис и коррупционный скандал, который был целиком на совести Ллойда Джорджа, и тогда он не нашел у Черчилля сочувствия. В итоге, после кризиса Чанаккале, Ллойд Джордж был вынужден пойти на уступки, что послужило фактической причиной развала коалиционного правительства. Недовольство консерваторов сложившимся положением, при котором они обеспечивали парламентское большинство, а ключевые позиции доставались сторонникам Ллойда Джорджа, достигло предела. 19 октября 1922 года, на встрече в Карлтон Клаб, Стэнли Болдуин, новичок в большой политике, выступил с обвинительной речью в адрес Ллойда Джорджа, он ставил ему в вину и раскол Либеральной партии, и вероятный раскол тори. Тори проголосовали за выход из коалиции, Ллойд Джордж ушел в отставку, Бонар Лоу сформировал консервативное правительство, и затем, в ноябре того же года, были объявлены всеобщие выборы. На протяжении избирательной кампании Черчилль страдал от острых болей (и это отчетливо видно на фотографиях), он был срочно госпитализирован и прооперирован: «Не успев моргнуть глазом, я оказался без места, без кресла, без партии и без аппендицита».

Итак, спустя семь лет после Дарданелл, Черчилль вновь был отправлен в отставку. Это больше походило на игру «Змеи и лестницы», он вновь скатился вниз по «хвосту змеи», чтобы затем вскарабкаться вверх по «лестнице», уже в третий раз в своей жизни. На сей раз это было нелегко, он уже разменял пятый десяток. Так или иначе либеральные ортодоксы, побежденные, но жаждущие реванша сторонники Асквита и Ллойда Джорджа, лейбористы и консерваторы ему не доверяли и его ненавидели. У них были свои счеты. Сегодня, почти век спустя, глядя назад, мы обнаруживаем картину поразительно пеструю и во многом замечательную. Но в 1922 году все это выглядело иначе и внушало тревогу. Черчилль, во что бы то ни стало, решил вернуться в Палату общин. Иначе он не смог бы осуществить свои планы. В Палате же, убедительный и красноречивый оратор, он мог абсолютно все. Но Данди оказался безнадежен: он стал четвертым на выборах в 1922 году. В декабре 1923-го он баллотировался от Западного Лестера как либерал-фритрейдер, но проиграл лейбористу. Он вновь принял участие в дополнительных выборах в марте 1924-го от Вестминстера. Это было знаменитое место вольнодумцев, заняв его в конце XVIII века, Чарльз Джеймс Фокс, не без помощи герцогини Девонширской, обрушился на Корону. У Черчилля не было знакомых герцогинь, разве что Консуэлло, богатая американка, которая в свое время вышла замуж за его кузена, девятого герцога Мальборо, и питала слабость к «кузену Уинстону», в конечном счете она была изгнана и вышла за француза. Однако у него появился новый поклонник, Брендон Брэкен, загадочный канадец, явившийся ниоткуда (иные даже считали его незаконнорожденным сыном Черчилля), миллионер, обратившийся в могущественного бизнес-журналиста и ставший затем владельцем Financial Times. Он стал ближайшим и самым преданным помощником Черчилля, и благодаря его усилиям Черчилль едва не выиграл эти выборы. Но в борьбу вмешался кандидат от тори, выигравший с перевесом в 43 голоса, и Черчиллю пришлось начинать все с начала.

Но у Черчилля, человека и государственного деятеля, была одна сильная сторона: он не сосредотачивал все свое внимание и энергию на политике. У него было достаточно занятий, помогавших ему расслабиться, не скучать, быть в тонусе и, что немаловажно, приносивших ему деньги. К концу октября 1923-го он приступил к работе над большой книгой о Первой мировой войне, она называлась «Мировой кризис», была издана в нескольких томах в 1923-1927 годах. Первые главы появились в Times в феврале. Наряду с «Последствиями» [26] (1929), это лучшая его книга, она написана со страстью, в ней есть азарт и поэзия. Отчасти она реабилитировала его военную историю – настолько, насколько это было возможно, и стала хорошим проводником по кошмарам Первой Мировой. Она принесла ему немало денег, и спустя три четверти века ее все еще переиздают и читают. Этот успех сделал Черчилля желанным автором для бесчисленного количества издательств, отныне они готовы были публиковать все, что он ни напишет.

26

W.Churchill «Aftermath», 1929

Кроме всего прочего, Черчилль обзавелся загородным домом. До этого момента он пользовался съемным и служебным жильем. Однако ему хотелось иметь свой дом и обустроить его по своему вкусу. В 1922 году это стало возможно: он получил наследство – небольшое поместье вдовствующей герцогини Мальборо. Он его продал и на вырученные деньги купил Чартвелл, дом в елизаветинском стиле с тремя акрами земли в Вестерхайме, графство Кент. Он находился всего в двадцати пяти милях от парламента и оттуда открывался потрясающий вид. Черчилль пригласил Филиппа Тилдена, модного архитектора и декоратора, тот работал в стиле арт-деко, выполнял заказы для его друга Филиппа Сассуна и модернизировал загородный дом Ллойда Джорджа в Чарте. Но Черчилль сам планировал и по большей части занимался дизайном. Этот дом никогда не отличался особой красотой, лучшее, что в нем было, это вид из окна. И все же у него был свой характер и своя душа, нашедшая свое выражение в камне, извести, балках и декоре. Там были большие окна, что очень нравилось Черчиллю: «Свет это жизнь», – говорил он. Дом предназначался для писателя, и его центром стали кабинет и библиотека. Там была также столовая в стиле арт-деко, она помнит бесчисленное количество пробок от шампанского, роскошные обеды и ланчи, заставлявшие вспомнить славные времена леди Колфакс и Эмеральда Конарда. Однако главным достоянием Чартвелла были земли и постройки, полностью спроектированные Черчиллем и часто, в буквальном смысле, им самим выстроенные. Он построил несколько коттеджей и значительную часть стены вокруг огорода, научившись укладывать кирпичи методом неточной кладки. Его прошение о вступлении в профсоюз каменщиков после долгих дебатов было отвергнуто – профсоюзы «помнили о Тонипанди». Черчилль выкопал горы земли, создавая бассейн из трех сообщавшихся между собой озер. Для этой цели он завел себе экскаватор, к которому относился с трепетом. Он считал его чем-то вроде доисторического монстра и называл не иначе как «Он». Для того чтобы ускорить работы, он проложил узкоколейку, вначале восемнадцать дюймов в ширину, потом – двадцать, всего три линии, он использовал различные устройства для расчистки дна в озерах и заполнения их водой. Его младшая дочь Мэри Соамс вспоминала: «Мое детство украшали озера». Черчилль поселил там черных лебедей, они умели петь (в отличие от белых), танцевали менуэт и показывали разные трюки. В Чартвеле имелись коровы, свиньи, домашняя птица, овцы и козы, волнистые попугайчики и большой попугай. Черчилль приложил много усилий, но в итоге заселил свои озера разной живностью, речными и экзотическими рыбами, и одним из любимых занятий для семейства Черчилля и его гостей стало кормление обитателей озера. В Индии он начал коллекционировать бабочек, теперь он устроил отдельное помещение для своей коллекции. Его маленькое поместье превратилось в страну чудес, живых и искусно созданных, оно сделалось источником удовольствий для бесчисленных гостей и источником вдохновения для Гайдпаркгейта. Каждый понедельник автомобиль с цветами для гостиной отправлялся из Чартвелла в Лондон, а по четвергам все та же машина доставляла на кухню фрукты и овощи.

Черчилли всегда жили хорошо. Они держали первоклассных поваров, погреба всегда были полны: Черчилль обычно обедал с шампанским: это было нормой в его среде. Его любимой маркой стал «Поль Роже». В конце жизни он говорил, что приобретенные им винтажные бутылки 1928 года были лучшими из когда-либо произведенных. Мадам Роже стала его другом и назвала в его честь специальный сорт винограда. Черчилль, став владельцем призовой конюшни, дал кличку лошади в честь любимого бренда. Свои сигары он хранил в отдельной комнате, он предпочитал гаванские – «Ромео и Джульетта». Характерно, что, несмотря на привычный образ с сигарой в руке, он выкуривал не так уж много – не более двенадцати штук в день. Он не затягивался, никогда не выкуривал до конца, никогда не пользовался зажигалкой, только специально изготовленными, очень длинными спичками, – образец он разработал самостоятельно. Все связанные с сигарами процедуры нравились ему гораздо больше, чем собственно курение, потому у него никогда не было проблем с легкими. Как говорил Бивербрук: «Он курил спички и ел сигары». Что же до крепких напитков, он обычно пил медленно и долго, потягивая жидкость мелкими глотками. Однажды на борту яхты Аристотеля Онасиса Черчилль неожиданно заявил: «Если слить вместе виски и бренди, которое я выпил за всю свою жизнь, эта каюта наполнится до краев». – «Я в этом не уверен», – заявил присутствовавший тут же его приятель и научный консультант, профессор Фредерик Линдеман (впоследствии лорд Червелл). Онасис предложил измерить объем помещения и посмотреть, что получится. Черчилль попросил профессора достать рулетку и сообщил подробности: ежедневную норму, умноженную на количество дней и лет жизни. Линдеман подсчитал: выяснилось, что каюта наполнилась бы лишь на пять дюймов в высоту. Черчилль был разочарован.

Притом что Черчилль был человеком состоятельным, у него в кармане никогда не водилось серьезной наличности, а его инвестиции так и не достигли того уровня, когда он смог бы почувствовать себя защищенным хотя бы на год вперед. Чартвелл обошелся ему в пять тысяч фунтов, но уже к концу 1920 года он вложил в свое поместье двадцать тысяч. Его доходы просто испарялись, и было как минимум три случая, когда ему казалось, что дом придется продать. Спустя годы, уже после Второй мировой войны, поместье приобрел издатель Daily Telegraph и передал его Национальному фонду в бессрочное владение как памятник Черчиллю и его эпохе. Согласно договору, Черчилль мог им пользоваться до конца жизни за символическую плату – триста фунтов в год. Дом и поныне содержится в полном порядке, он стал одной из самых посещаемых туристских достопримечательностей Британии.

Но все это в будущем. На тот момент Чартвелл и планы по его благоустройству способны были лишь притупить чувство потери от ухода из большой политики, пока колесо фортуны не совершит очередной свой оборот. И это случилось! Стало очевидно, что его политическое будущее возможно лишь с консерваторами. Но как вернуться в их ряды? Пока был жив Бонар Лоу, это было невозможно. Он ненавидел Черчилля за Ольстер, не доверял ему после Дарданелл, с трудом выносил его присутствие в Кабинете министров. У Черчилля была дурная привычка, которая стала причиной многих его неприятностей: он не признавал границ между департаментами и без согласования с премьер-министром ораторствовал в Кабинете, причем на темы, непосредственно его не касающиеся. Ничто не может более повредить члену Кабинета министров, особенно если учесть, что в чужие дела он вмешивался регулярно и порождал затяжную неразбериху. Однажды он довел Керзона до слез и вынудил Лоу в первый и последний раз выйти из себя. Лоу отдавал Черчиллю должное, но заявил: «Я бы предпочел видеть его оппонентом, а не коллегой». Однако в 1923 году Бонар Лоу смертельно заболевает и подает в отставку. Он говорит, что слишком болен и не в состоянии посоветовать Георгу V кого бы то ни было на роль своего преемника. В итоге «советчиком» стал лорд Бальфур. Он отверг кандидатуру Керзона, который никогда бы не стал работать с Черчиллем, и выбрал Стенли Болдуина. В это время Черчилль пытался вернуться в ряды консерваторов. Ему помог Биркенхед и старинный друг его отца в Ливерпуле Олдермен Солвидж. В мае 1924-го они устроили для Черчилля выступление в Ливерпуле. Черчилль тогда зачастую брал с собой в дорогу два баллона кислорода и перед тем, как произнести речь, делал несколько вдохов. Его выступление имело огромный успех, он объявил себя сторонником пошлин и по сути отказался от прежних своих заявлений о свободной торговле. Это публичное отречение было унизительно, но оно достигло желаемой цели. В сентябре он стал кандидатом-конституционалистом от Эппинга, Эссекс, и на всеобщих выборах в октябре вернулся в большую политику с огромным перевесом в 9 763 голоса. Теперь он легко возвращается в парламент в составе тори и открывает себе дорогу в правительство. Начинается новый период его жизни. До конца дней его относили к лагерю тори на шахматной доске Вестминстера, и отныне он всегда в игре.

Болдуин, который однажды уже занимал пост премьер-министра, но вскоре уступил кабинет лейбористам и их лидеру Рамсею Макдональду, вновь с большим перевесом выиграл выборы и теперь пребывал в щедром расположении духа. Среди соратников-консерваторов он более других ценил Невилла Чемберлена, которого прочил в министры финансов. Но Чемберлен предпочел заняться реформой здравоохранения. Болдуин, бывший выпускник Хэрроу, в отличие от Лоу, говаривал, что «пусть лучше Черчилль создает частные треволнения в кабинете министров, чем социальную бурю за его пределами». Однажды он пошутил: «Я хотел бы создать такой кабинет, которым мог бы гордиться Хэрроу», и он видел Черчилля в первой десятке. Черчилль не рассчитывал на многое, и когда Болдуин сказал: «Я хочу, чтобы Вы стали канцлером», он подумал о Ланкастере и вспомнил мрачный 1915-й. Он уже собирался отказаться, когда Болдуин добавил: «Канцлером казначейства, конечно же». Черчилль изменился в лице. Он «вспыхнул, подобно гигантской электрической лампочке». В эту секунду он вновь стал счастливчиком, блестящим «принцем от политики». Он ответил: «Меня это устраивает. У меня сохранился отцовский костюм канцлера. Я с гордостью буду служить вам в столь блестящем кабинете».

Глава четвертая Успехи и поражения

Черчилль радовался своему неожиданному возвращению во власть и пытался придерживаться правильной линии поведения. Он хотел стать образцовым министром финансов. Отныне не будет опрометчивых поступков, уничтоживших его отца, не будет столь привычного для него вмешательства в дела других министерств, но, главное, отныне он будет исключительно лоялен к премьер-министру, к которому он испытывал глубокую благодарность. У него появилась привычка, ежедневно рано утром, отправляясь на работу и выходя из своего дома на Даунинг-стрит, 11, который сообщался внутренним проходом с Даунинг-стрит, 10, переброситься парой слов с Болдуином. Они стали друзьями и единомышленниками, они практически не спорили и ни разу не поссорились за все время их совместной работы в кабинете министров (1924-1929).

Черчилль представил пять проектов бюджета, всякий раз он произносил двухчасовую речь, поразительно ясную и четкую, продемонстрировав лучшие и до сих пор непревзойденные образцы ораторского искусства со времен золотого века Гладстона. Эти речи имели огромный успех в Парламенте, поскольку доступно донесли до депутатов всю сложность финансовых и экономических проблем, в свою очередь избиратели почувствовали, что за национальное благосостояние отвечает человек благоразумный и великодушный, не лишенный сострадания, здравого смысла, остроумия и духовной силы. В день представления бюджета в Парламенте Черчилль обычно шел пешком от своего дома до Палаты общин. В пальто с каракулевым воротником, в цилиндре и с бабочкой, в окружении своей семьи, улыбающийся и помахивающий рукой в знак приветствия, он излучал благополучие и уверенность в себе.

В первом и самом знаменитом своем проекте бюджета 1925 года он уменьшил подоходный налог и вернул Британию к золотому довоенному стандарту. Ни одно решение, принятое Черчиллем в течение жизни, не подвергалось столь сильной критике. Оно было воспринято как характерное для него импульсивное решение человека невежественного и не привыкшего просчитывать последствия. Это далеко не так. Едва он получил печать министерства финансов (сохранилась отличная фотография, на которой он запечатлен по возвращении из Букингемского дворца, с открытой улыбкой, горящими глазами, наглядное воплощение счастья) и вплоть до апреля, когда он объявил о внесении поправок в собственный проект бюджета, он вникал в суть вопроса с присущей ему энергией и доскональностью. Он изучил все детали, выслушал всех, чье мнение заслуживало внимания: Монтегю Нормана, управляющего Банком Англии, Отто Неймайера, знаменитого финансового аналитика, высоких чиновников Казначейства Р.Дж.Хаутри и лорда Брендбери, академиков и лучших финансистов Сити. Он организовал специальный ланч с Реджинальдом Маккенной, предыдущим министром финансов, главой Мидленд банка и с Джоном Мейнардом Кейнсом, основными противниками золотого стандарта. Он получал огромное количество служебных записок, но и написал не меньше. Оппоненты полагали, что введение золотого стандарта сделает цену на британский экспорт, на хлопок, корабли, сталь и уголь, неконкурентоспособной, что это повлечет за собой рост безработицы, которая и без того была исключительно высокой, количество безработных перевалило за миллион. Защитники золотого стандарта в свою очередь утверждали, что сильный фунт восстановит престиж Сити и Лондона как мирового финансового центра, позволит привлечь долгосрочные инвестиции и обеспечит тем самым создание новых рабочих мест. Абсолютное большинство было за золотой стандарт. Черчилль был экспансионист по природе своей, особенно когда речь шла о его личных финансах, он ни в чем себя не ограничивал, просто больше работал, чтобы оплатить счета. По истечении четырех месяцев он позволил убедить себя в необходимости принять золотой стандарт.