Чёрный Лес

– Убила! Убила! – выкрикивала незнакомка, – Сыночка моего сгубила, ведьма ты проклятая!

Навстречу ей из сарая вышла бабушка. Глянула хмуро и вдруг вскинула руку, затрясла ею мелко-мелко перед лицом женщины и, резко опустив вниз, стряхнула в землю. В тот же миг женщина смолкла, будто ей зажали рот, теперь она лишь монотонно, на одной ноте, мычала, раскачиваясь из стороны в сторону. Опустившись на колени, она мотала головой, как сумасшедшая, и слёзы ручьём текли по её щекам.

– Чего голосишь? – зло зашептала баба Куля, склонившись над гостьей, – Устроила тут представление. Что просила, то и сделала. Просила сына от страха перед собакой избавить, я и сняла испуг.

– Так сняла, что он сам к бешеному псу в лапы полез? – еле выдохнула женщина.

– А где ж ты, мать, была?! Почему за дитём не глядела? Я своё дело сделала. Заикание сняла. Страх остудила. А дальше уж твой недогляд. Себя и вини, бабонька.

– Он после твоего заговора вовсе их бояться перестал, – заламывая руки простонала та, – А тут у соседа собака взбеленилась. На наш двор забежала. А Митрушка к ней и пошёл сам. То ли поиграть захотел, то ли ещё что. В клочья… она его… в клочья разорвала, а-а-а-а…

Руся вжалась в угол избы, вцепившись ручонками в стык брёвен, страшная картина так и стояла перед её глазами – окровавленная рубашонка, которую, рыча, таскает по двору туда-сюда большой лохматый пёс.

– Сосед прибежал с ружьём. Да поздно уже, – тоскливо проговорила женщина в красном платке, – Своего пса он пристрелил… Митрушку, то, что осталось от него, на другой день схоронили. Нет у нас больше сыночка. Нет сыночка.

– Мне жаль, только то, что случилось – не моя вина, – бабушка глядела строго, – Сейчас я тебе, Маруся, настойки дам успокоительной, и ступай домой.

– На кой мне настойка твоя, может ты и меня отравить решила, – с тоской прошептала бабёнка, – А хотя что уж теперь, какая разница? Что жить, что помирать – всё одно.

Она с трудом поднялась на ноги и, шатаясь побрела к воротам. У ворот она обернулась, плюнула бабушке под ноги.

– Будь ты проклята, ведьма чёрная! А я теперь всем, всем, кого на пути своём повстречаю, стану про дела твои рассказывать. Как ты людей губишь.

Сказала и вышла прочь. Послышался цокот копыт. Видимо, женщина приезжала на лошадке. Бабушка взяла щепотку земли, посыпала плевок, словно солью посолила, сказала несколько непонятных Русе слов, после чего сама плюнула поверх Марусиного плевка, растёрла всё ногой, и ушла в избу.

Наступила ночь. Русе не спалось. Всё чудилось ей истерзанное тельце мальчика и окровавленная собачья пасть, ощерившаяся в оскале. Тикали ходики на стене. Чуть похрапывал дедушка на тахте в передней. Бабушка на соседней кровати спала тихо, как будто не дышала вовсе. Свет луны проникал через зашторенное окно и падал узким косым лучом через маленькую дыру, то ли прогрызенную молью, то ли протёршуюся от стирок. Внезапно из леса раздался протяжный, долгий вой.

– Волки? – подумала Руся и испуганно вжалась в подушку.

Вой приближался, звуча всё громче и отчётливее. Вот уже волк остановился под самыми окнами. Кире и любопытно, и жутко. Она решается привстать на кровати, на коленях подвигается к окошку, одним пальчиком отодвигает занавеску и видит прямо у дома огромную собаку. В ярком свете луны её хорошо видать. Только вот что-то в ней не так. Кира ахает – платочек на шее повязан, совсем такой, как у той тётеньки был, которая сегодня днём к ним приходила. Кира выпучивает глаза от удивления, а собака встаёт на задние лапы, упирается передними в стену и воет. Так тоскливо, что кровь стынет в жилах.

– Баба, – одними губами шепчет Кира, а бабушка уже и так стоит за её спиной, тоже глядит в окно.

– Ты ложись, Руся, спи, это тебе сон снится, – бабушка укладывает её в постель и обмахивает каким-то веничком, который лежал до того у Киры в изголовье, – Спи.

Сквозь пелену слышит Кира возню в передней, скрип тахты, голоса бабы с дедом, шаги и спустя мгновение звук выстрела. Сон погружает Киру в свои объятия окончательно. Наутро Кира ничего не помнит. Лишь, когда спустя несколько дней приезжают к бабушке две женщины на телеге, упоминают они за своими бедами и некую Марусю из Рагозино, у которой взбесившийся пёс разорвал трёхлетнего сына, а после похорон и сама Маруся пропала, по сей день её не нашли.

– Утопилась, наверное, с горя. А река возле Рагозино вон какая быстрая да с водоворотами. Где уж тут тело найти. Унесло, небось, давно за несколько километров. А может и сомы съели. Рыбаки-то наши говорят, что у нас там во-о-от эдакие сомы водятся!

Что-то знакомое вспыхивает при этих словах в памяти Киры, но бабушка замечает её присутствие в избе и выпроваживает гулять, и Кира тут же забывает и про неизвестную Марусю, и про её сына, и разноцветное, горячее дыхание лета кружит её в медовом своём сиропе, выветривая из головы всё ненужное…

Глава 11

Солнце играет на воде разноцветными шариками, как опытный жонглёр. Бабочки вьются почти над самым лицом спящей Киры, но она не замечает их. Ветви двух осин, сплетённые между собой, образуют подобие шатра, благодаря тени которого девушка всё ещё не обгорела на солнце и не получила удар, ибо сон её крепок и она не ощущает палящего зноя. Но крепок не здоровой глубиной, а подобием тяжёлого мутного наркоза, когда всяческие аллегорические, гротескные образы и твари населяют подсознание, не давая выпутаться из этой липкой, тягучей сети кошмара. Над верхней губой девушки проступили бисеринки пота, волосы на висках прилипли к влажной коже рыжими завитками, белки глаз беспокойно бегают под тонкими веками в голубоватых прожилках, а пальцы хаотично сжимаются, будто пытаясь поймать кого-то невидимого. Разбудить бы её сейчас, да некому. Она одна посреди густого, уходящего на многие километры леса. Лишь одиноко кружащий над макушками ясеней да берёз коршун высматривает, паря в поднебесье, свой обед.

– Ты что же это натворила, дрянная девчонка? Отвечай, я тебя спрашиваю! – Кира сжалась в углу испуганной мышкой, не зная, куда спрятаться от бабушкиного гнева.

Никогда ещё до этой минуты она не видела свою добрую, ласковую бабу Кулю такой злой и сердитой. Никогда ещё бабуля не называла её «дрянной девчонкой». Казалось, молнии, мечущиеся в глубине её глаз, сейчас вылетят наружу и пронзят Киру насквозь острыми своими стрелами. Девочка побледнела и плотно сжатые губки её вытянулись в тонкую линию. Она не знает, что ответить бабушке, не понимает в чём она провинилась и за что ей сейчас придётся нести ответ. Судорожно перебирает она в головке всё проделанное ею за сегодняшний такой длинный день. Полила цветочки на поляне речной водой из своей лейки; вынесла ёжику, что живёт в кустах смородины кусочек мясца, оставшийся после того, как баба Куля готовила обед; помогла деду подмести в его мастерской опилки с пола, собрала их в мешок; нарвала целый тазик огурцов на гряде… В чём же бабушка ждёт от неё признания? Ах, она же брала без спросу бабушкин нарядный платок, играла в актрису, крутилась в нём перед трюмо и пела в микрофон-ложку песни. «А по ночам мне снится конь! Сни-и-ится ко-о-онь! Коси-и-ит лиловым глазом!», «Белые розы, белые розы, беззащитны шипы!» и другие.

– Бабуля, я нечаянно, я забыла, что ты велела без спросу ничего не брать. Я твой платочек бережно поносила, только вот так, на плечи накинула и всё. А после убрала на полочку…

– Какой ещё платочек? – бабушка нависла над Кирой чёрной грозовой тучей, такой чужой и страшной, что Кире казалось – это не её баба, она не знает эту злую старуху, невесть откуда появившуюся в их доме.

– Ну твой же пла…

– Да при чём тут платочек?! – бабушка закричала так, что Кира заревела навзрыд, коленки её задрожали и она присела на корточки, прикрыв головку руками, – В баню ты зачем ходила? Отвечай, тебя спрашиваю!