Дама в черном

Вдруг рядом с дамой в черном мелькнула тень; я узнал Робера Дарзака. С того места, где я стоял, я мог теперь расслышать весь их разговор. Это было дерзко, нескромно, неприлично! Однако я счел своим долгом подслушать. Теперь я совсем перестал думать о госпоже Эдит и князе Галиче… Я все время думал о Ларсане… Почему именно мысль о Ларсане заставила меня остаться и подслушивать? Я понял, что Матильда потихоньку вышла из Волчицы в сад, чтобы рассеять свою тоску, и что ее муж последовал за ней… Дама в черном плакала и, держа руки Робера Дарзака в своих, говорила:

– Я знаю… я знаю, как вам тяжело… вам нет нужды говорить мне это… Я вижу, как вы изменились, как вы несчастны… я обвиняю лишь себя в ваших страданиях… Но не говорите мне, что я вас больше не люблю… О! Я еще буду любить вас, Робер, как раньше… обещаю вам… — Она задумалась и затем повторила со странной и в то же время энергичной решимостью: — Да, конечно! Я обещаю это…

Она еще раз пожала ему руку и ушла с божественной, но столь грустной улыбкой, что я спросил себя, как могла эта женщина говорить о возможном счастье. Она прошла, не заметив меня, оставив за собой аромат, заглушивший благоухание вишневых деревьев, за которыми я прятался.

Дарзак остался на месте, глядя ей вслед. Потом громко произнес с силой, заставившей меня задуматься:

– Да, нужно быть счастливым! Нужно!

Конечно, он имел право потерять терпение. И, прежде чем удалиться, он сделал протестующий жест, жест негодования против злой судьбы, жест хищника, как бы хватающего даму в черном, жест, повелевающий ею через разделявшее их пространство.

Не успел он сделать этот жест, как моя мысль оформилась, моя мысль, блуждавшая вокруг Ларсана, остановилась на Дарзаке! О! Я прекрасно помню: начиная с того момента, когда он сделал этот хищный жест, я отважился сказать себе то, о чем до сих пор не позволял даже думать… «Что, если это Ларсан!» И, разбираясь теперь внимательнее в своих воспоминаниях, я должен даже признаться, что моя мысль была еще определеннее. При жесте человека она сейчас же откликнулась, она закричала: «Это Ларсан!» Я был так ошеломлен, что, увидев, как Дарзак направляется в мою сторону, невольно сделал движение, выдавшее ему мое присутствие. Он увидел меня, узнал, схватил за руку и сказал:

– Вы были здесь, Сенклер, вы не спите!.. Мы все на страже, мой друг… Вы слышали!.. Сенклер, это слишком тяжело, я больше не могу. Мы были бы счастливы!.. И вот он появился снова! И вот все кончилось, у нее не хватило сил для нашей любви. Она склонилась под ударом судьбы, уверенная, что возмездие будет преследовать ее вечно. Потребовалась ужасная драма последней ночи, чтобы я убедился в том, что эта женщина действительно меня любила… когда-то… Да, на одну минуту она испытала страх за меня, а я, увы, я убил только ради нее… И вот она снова вернулась к своему убийственному безразличию. Она думает — если она вообще о чем-нибудь думает — только о том, чтобы скрыть происшествие от старика…

Он вздохнул так грустно и так искренне, что роковая мысль сразу же покинула меня. Я думал только о том, что он мне говорил… о страданиях этого человека, который, по-видимому, окончательно потерял любимую жену в тот момент, когда последняя обрела сына, о существовании которого он все еще ничего не знал. И действительно, ему должно было быть совершенно непонятным поведение дамы в черном и та легкость, с которой оборвались связывавшие их узы; и он не находил другой причины этому жестокому превращению, кроме обостренной угрызениями совести любви Матильды к своему отцу, профессору Станжерсону… Дарзак продолжал стенать:

– Зачем я убил его? Зачем она заставляет меня, как преступника, хранить это ужасное молчание, если не хочет вознаградить своей любовью? Быть может, ее страшит, что меня снова обвинят в убийстве? Новое судебное разбирательство? Увы! Даже не это, Сенклер… нет, нет, даже не это. Она боится, что ее отец не выдержит шума нового скандала. Ее отец! Вечно ее отец! А я, я для нее не существую! Я ждал ее двадцать лет, и, когда, наконец, она пришла, ее отец отнимает ее у меня!

Я подумал: «Ее отец?.. отец и сын!» Он сел на старинный камень, оторвавшийся от стены часовни, и добавил, отвечая на свои мысли:

– Но я вырву ее из этих стен… я больше не могу видеть ее блуждающей здесь под руку с отцом… как будто меня не существует!..

По мере того как он говорил, перед моими глазами вставали печальные образы отца и дочери, гулявших взад-вперед в надвигавшихся сумерках, в гигантской тени Северной башни, удлиненной вечерними огнями, и я представлял себе, что они так же раздавлены под ударами неба, как Эдип и Андигона, влачившие под стенами Колона непосильное бремя нечеловеческих страданий.

А потом ужасная мысль вдруг снова овладела мной, вызванная непонятной мне причиной, быть может, каким-нибудь новым жестом Дарзака… и я неожиданно для самого себя спросил:

– Как могло случиться, что мешок оказался пустым?

Должен заметить, что Дарзак не смутился и просто ответил:

– Может быть, Рультабий сумеет объяснить нам это…

Потом он пожал мне руку и задумчиво отошел, утонув во мраке большого двора. Я недоуменно глядел ему вслед…

– Я схожу с ума….

Глава XVI Открытие Австралии

Луна ярко осветила его лицо. Он считает, что остался один среди ночного безмолвия, — теперь он, наверно, позволит себе сбросить дневную маску. Во-первых, черные очки не скрывают больше его неуверенного взгляда. И если его стан устал сутулиться за долгие часы комедии, то сейчас его плечи свободно развернутся, настал момент, когда большое тело Ларсана сможет отдохнуть. Пусть же он отдыхает! Я слежу за ним из-за фиговых деревьев, ни один его жест не ускользнет от меня…

Теперь он стоит на западном валу, как на высоком пьедестале; лунные лучи обливают его холодным и зловещим светом. Ты ли это, Дарзак? Или твой призрак? Или тень Ларсана, вернувшаяся из царства мертвых?

Я схожу с ума… Право, нужно быть к нам снисходительными, потому что все мы сходим с ума. Мы видим Ларсана всюду, и, быть может, сам Дарзак смотрел в один прекрасный день на меня, Сенклера, задавая себе вопрос: «А что, если это Ларсан?..» В один прекрасный день!.. Я говорю так, как будто прошло уже много лет с тех пор, как мы заперлись в этом замке, а между тем мы приехали сюда вечером восьмого апреля, ровно четыре дня тому назад… Это правда, что мое сердце никогда так не билось, когда я задавал себе этот ужасный вопрос относительно других. И потом, это совсем странно… Вместо того чтобы в ужасе отвергнуть столь невероятное предположение, я, наоборот, тянусь к этой бездне, не могу от нее оторваться. Я не свожу взгляда с призрака на западном валу, ловлю сходство позы, жестов, наружности… и в профиль… и в анфас… Вот так он как две капли воды похож на Ларсана… Да, но так он как две капли воды похож на Дарзака… Как могло случиться, что эта мысль пришла мне в голову только сегодня ночью? Когда я об этом думаю… мне кажется, что она должна была стать нашей первой мыслью! Разве во время ужасных происшествий в Гландье образ Ларсана не сливался совершенно с образом Дарзака? Разве Дарзак, явившийся в сороковое почтовое отделение за ответом Матильды, не был самим Ларсаном? Разве этот король мистификаторов не изображал уже Дарзака с таким успехом, что сумел приписать жениху госпожи Станжерсон свои собственные злодеяния?

Конечно… конечно… но все же, как только мне удается заставить молчать свое неспокойное сердце и прислушаться к голосу разума, я вижу, что мое предположение безумно… Безумно?.. Почему?.. Вот он, призрак Ларсана, зашагал своими длинными ногами… Да, да, у него походка Ларсана… но плечи Дарзака. Я сказал «безумна», потому что мы постоянно общаемся с Дарзаком, мы живем под одной кровлей!..

Постоянно общаемся? Нет! Во-первых, мы редко его видим… он почти все время сидит запершись в своей комнате или склонившись над этим никому не нужным планом башни Карла Смелого… Ей-богу, это недурной предлог, чтобы скрывать выражение своего лица и отвечать на вопросы, не поворачивая головы…

Впрочем, не вечно же он рисует… Да, но на воздухе, за исключением сегодняшнего вечера, он не расстается с темными очками… Этот несчастный случай в лаборатории пришелся как нельзя более кстати… Взорвавшаяся горелка, — мне всегда так казалось, — как будто предвидела услугу, которую сослужит Ларсану, когда Ларсан пожелает занять место Дарзака… Она дала ему возможность всегда избегать яркого дневного света… ссылаясь на слабость глаз… Еще бы!.. Госпожа Дарзак и сам Рультабий стараются искать темные уголки, где бы глаза Дарзака не страдали от дневного света… С того времени, как мы приехали сюда, он больше всех занят мыслью о тени… Мы видели его очень редко, и всегда в тени… Наш маленький зал совета очень темен… Волчица немногим светлее… а из двух комнат Квадратной башни он выбрал для себя ту, которая весь день погружена в полумрак.