День да ночь

– Ого!
– прищурился Афонин.
– Тебя и здесь зацепило. Снимай штаны.

– Еще чего!
– возмутился Опарин.
– А что там такое?
– И потянулся рукой, чтобы ощупать.

– Не трогай!
– удержал руку Афонин.

– Ну, и что там у меня?

– Откуда я знаю? Снимай штаны!

– Следует осмотреть, - поддержал Афонина Лихачев.
– Может там что-то серьезное. Может у тебя там ползадницы не хватает?

– Снимай!
– приказал Ракитин.

Опарин затравленно осмотрелся, не нашел ни у кого поддержки и начал медленно расстегивать ремень.

Солдаты ждали.

Опарин приспустил шаровары, затем и кальсоны. Все уставились на здоровенную кровоточащую шишку.

Попался Опарин. Ох и попался... Нельзя было пропустить такой удобный случай. Это же просто подарок расчету...

Начал, как это и положено по субординации, командир орудия.

– Вот фашисты!
– возмутился он.
– Правильно замполит говорил: никакой у них совести. Испортили человеку казенник.

– Думаешь, специально целили?
– спросил Афонин.

– Кто их знает. А еще хвастались - культурная нация. Вот вам вся их культура.

– Чего там такое?
– потребовал, чтобы ему, наконец, рассказали, чем они возмущаются.

– Фашисты тебе в самое важное место врезали, - посочувствовал Лихачов.
– Но, по-моему, не смертельно. Жить будешь. Неудобства, конечно, будут, но что поделаешь. С каждым может случиться. Враг не дремлет.

Дрозд не был верующим. За девятнадцать лет он не выучил ни одной молитвы и ни разу не заглянул в церковь. И когда Дрозду приходилось клясться, он никогда не произносил приличное: "Ей Богу!", отделывался вульгарным: "Провалиться мне на этом месте!" Но сейчас писарь увидел большую кровоточащую шишку на заднице Опарина, и его осенило. Он понял: это именно Бог наказал Опарина за все дурацкие шуточки и наглое издевательство, за " Кто ты такой?" за "Руки вверх!" и за все остальное. Действие Всевышнего Дрозд одобрил. Но удовлетворения своего демонстрировать не стал, а скромно прикинулся шлангом.

– Ай-ай-ай...
– протянул он, притворяясь, что сочувствует Опарину.
– Это же они из пулемета шарахнули. Так человеку задницу испортить! Ну, фашисты, и мишень себе нашли... Как же ты теперь?.. Ни сесть по-настоящему, ни в сортир сходить?..

Опарин изогнулся, пытаясь увидеть, что у него там нехорошее? От фашистов можно было ожидать любую пакость. Но ущерб находился на таком месте, что увидеть он ничего не смог.

– Да брось ты. Не могло меня туда ранить. Наверно, на какой-нибудь острый угол сел, когда в кузове болтало. Разбросали всякое барахло...
– Опарин опять потянулся рукой к больному месту.

– Руками не трогай, - прикрикнул Лихачев.
– Инфекцию занесешь.

Опарин отдернул руку. Инфекцию заносить не хотелось. Стоял послушно и уныло.

– Если занесешь микробы, опухоль получится, - предостерег Афонин.
– Потом ее вырезать придется. Ползадницы могут отхватить.

– Ты уж скажешь, ползадницы, - не поверил Опарин.

– А что, врачи - они такие. Там же полно хирургов. Им только резать дай. Не свое.

– Считаешь, что опасное ранение?
– спросил Лихачев.

– Трудно сказать, доктор нужен. Я в этом не особенно разбираюсь, - признался Афонин.
– У него еще и ребра не в порядке.

– Ерунда, - заявил Опарин.
– Сам сказал - трещины.

– Кажется, трещины. А может, и что-нибудь похуже. Вдохни-ка как следует.

Опарин вдохнул.

– Больно?

Конечно, больно было. Еще как больно.

– Терпимо, - не признался Опарин.

– И все-таки может быть перелом ребер.

– Отправляем в санбат, - предложил Лихачев.

– Зачем в санбат?
– возразил Опарин.
– Больно, ну и что? Не в первый раз. Терпеть можно.

– Может не станем отправлять?
– посоветовался с товарищами Ракитин.
– В санбате долго не держат, смажут йодом, перевяжут и зашлют в госпиталь, куда-нибудь в Калугу или в самую Читу. Обойдется как-нибудь с ребрами.

– Ребра могут срастись неправильно, - напомнил Дрозд.

– Это так...
– поддержал Лихачев.
– Если перелом, а в гипс человека не положить, то сломанное ребро срастается не со своей половиной, а с чужой. И тогда будет человек ходить наискось, вот так, - Лихачев показал, как будет ходить Опарин, если у него неправильно срастутся ребра.

Подействовало:

– Ты что, серьезно?
– забеспокоился Опарин.

– Конечно. Можешь у корреспондента спросить. Корреспонденты все знают.

– Без гипса может неправильно срастись, - подтвердил Бабочкин.

– Значит - санбат, - решил Ракитин.

– Может быть, не стоит?
– заступился за товарища Афонин.
– Жалко мужика.

– В санбате шуточки начнутся, - подбросил в огонь дровишек Дрозд.
– У него же все станут спрашивать, во время какой героической атаки на вражеские позиции получил он ранение в казенную часть. Особенно медицинские сестры.

– Объяснишь, как все произошло, - посоветовал Бабочкин Опарину.
– На фронте всякое случается.

– Да, можно рассказать, - согласился Лихачев.
– Тем более, в медсанбате много народа не бывает. И медперсонала не густо. Можно всем растолковать, что машину тряхнуло и он, неожиданно, сел на что-то острое.

– И порядок, - подтвердил Бабочкин. Что еще нужно...

– Рассказать-то он расскажет, - продолжил Лихачев.
– Только кто ему поверит?

– Не поверят, - подтвердил Дрозд.
– Ржать будут. Делать в санбате людям нечего, они и станут всякие дурацкие шуточки шутить, и придумывать способы, которыми такое странное ранение нанести можно.

– Не знаю, что и делать, - признался Ракитин.
– Раз так, не станем посылать.

– Может, и не стоит, - вроде бы согласился с ним и Лихачев.
– Но, с другой стороны, если у него ребра неправильно срастутся и его в молодые, цветущие годы скособочит, мы же и будем в этом виноваты. Своего боевого товарища на такую жизнь обречем.

– Ты что предлагаешь: посылать или не посылать?
– не принимал пока окончательное решение Ракитин.

– Эту проблему я решить не могу, - признался Лихачев.
– Опарин сам должен решить, ехать ему или не ехать.

– Поехал бы ты, - посоветовал Афонин.
– Поржут над тобой в госпитале, ну и что? Зато какие там сестрички: молоденькие, красивые. Халатики на них беленькие, косыночки беленькие. Помажут они тебе казенную часть йодом или мазью какой-нибудь. Потом забинтуют. Ручки у них ласковые, нежные. После таких ручек заживает быстро.

Опарин представил себе молоденьких сестричек в белых халатиках, мажущих йодом то самое место, на котором у него травма, и содрогнулся.

– Не поеду!
– отрезал он.