День да ночь

– Нет, - отказался Дрозд.
– Не уговаривай. Не положено, и все. Он тоже вынул из ящика снаряд и стал его драить.

– Нет, так нет, - вынужден был отступить Лихачев. Скучно ему было. Но с Дроздом не получилось. Опарин отпадал. С Опариным сейчас связываться не стоило. Оставался Бабочкин, который тоже протирал снаряды. Был у Лихачева к нему хороший вопрос. Но начал солдат издалека.

– Вы как, товарищ корреспондент, все наши боевые будни описывать станете, - спросил он, - или какой-нибудь отдельный эпизод?

– Мне про один бой рассказать надо. Тот, что вы у дороги вели, - объяснил Бабочкин. Такое задание от главного редактора.

– Понятно...
– Теперь Лихачев мог приступить к главному.
– Но интересно нам, простите за любопытство, почему вы в младших сержантах ходите? Мы, правда, настоящего корреспондента видим в первый раз. В наших местах все больше дрозды попадаются, а корреспондент - птица редкая. Но считаем, что корреспонденты офицерские погоны должны носить. А вы, извините, ничего плохого не хочу об этом сказать, - младший сержант.

Остальные с любопытством смотрели на Бабочкина, ждали, что он ответит. Действительно, корреспондент из газеты, но почему-то младший сержант. Так вроде и не бывает.

– Сержант - звание неплохое, - не согласился Бабочкин.
– Ваш Ракитин тоже сержант.

– Я не говорю, что плохое звание, - не отступал Лихачев.
– Для того, чтобы воевать - вполне подходящее. Но чтобы писать - звездочки нужны. Здесь надо иметь обширный образ мысли. Я так думаю. И создается определенное противоречие. С одной стороны, человек - корреспондент, но с другой - младший сержант.

– Так уж получилось, - попытался уйти от ответа Бабочкин. Не хотелось ему о себе рассказывать. Ему других послушать хотелось.

– Вот и расскажи, как получилось, - поддержал Лихачева Опарин.

– Не интересно это никому.

– Почему же, народу интересно, - заверил Бабочкина Опарин.
– Народ просит.

– Конечно, - подтвердил от имени народа Лихачев.

– Ладно, уговорили.
– Бабочкин почувствовал, что все равно придется рассказывать, и решил извлечь из этого пользу.
– Только у меня тоже есть вопрос. К тебе, Опарин. Почему ты столько воюешь, а до сих пор рядовой? И опыт у тебя, и авторитет, и голос. Тебе бы давно сержантом быть надо.

– Я уже был, - усмехнулся Опарин.

– Вначале был сержантом, потом стал рядовым?

– Да нет, сначала, когда родился, я даже и рядовым еще и не был. Это уже потом, когда в армию призвали, стал рядовым необученным. Повоевал немного и дорос до рядового обученного. Когда много повоевал: три лычки на погоны и командир орудия. Но не оправдал. Так что разжаловали.

– Как это - "не оправдал"?
– заинтересовался и Дрозд. "Просто так не разжалуют", - подумал он. И ему очень захотелось узнать, на чем погорел Опарин.

Опарин на вопрос Дрозда не ответил. Не посчитал нужным.

Лихачев промолчал. Ему кто-то говорил, что Опарин раньше был командиром орудия у них же в полку. Потом его разжаловали и перевели наводчиком, в расчет Ракитина. Подробностей не знал, и тоже не прочь был послушать. Но нажимать не стал. Не тот случай.

А Бабочкин вцепился:

– Расскажи!

– Ни к чему, - отказался Опарин.

– Давай махнемся, - предложил Бабочкин, который понимал, что переход такой колоритной фигуры, как Опарин, из сержантов в рядовые не может быть простым. И решил докопаться до сути.
– Махнемся, не глядя! Я рассказываю, почему младший сержант, а ты - почему рядовой. Идет?

Опарину рассказывать не хотелось. Но махнуться, не глядя - это считалось делом святым. Нравится - не нравится, а отказываться нельзя. Тем более, махнуться рассказами. Такое Опарину делать еще не приходилось.

– Ладно, - согласился он.
– Первым - ты, я потом.

– Первым, так первым.
– Бабочкин ничего не терял.
– Только предупреждаю - история у меня простая.

– Вот и хорошо, что простая, лучше поймем. Вы не тяните, рассказывайте, - попросил Лихачев.

– Я на факультете журналистики учился, в Московском университете, - начал Бабочкин.
– На втором курсе.

– Так ты москвич!
– почему-то обрадовался Дрозд.

– Пензяк я, толстопятый, не видишь, что ли? Нос картошкой, щеки лепешкой и чуб рыжий - значит, пензяк. У нас в Пензе все такие. Я в Москву учиться приехал. А тут война. Взяли в армию. Попал в пехоту. После ранения подучили в школе младших командиров, повесили лычки и назначили водителем самоходки. А наш корпус. На самоходке и воевал. А вчера утром вызвали к начальнику Политотдела. Я понять не могу, зачем меня к такому большому начальству? Вроде ничего плохого не сделал и по политической части ничего не ляпнул. Но все равно неприятно. Тем более, говорили про него, что мужик суматошный. В тот день он, видно, еще и на что-то зол был. Я только дверь за собой закрыл, а он в полный голос:

– Явился!? Почему не доложил, что на газетчика учился?!

– Виноват, - отвечаю, товарищ полковник.
– Меня бы к вам не пустили. Как бы я мог доложить?

Я, конечно, ошибку совершил. Начальник Политотдела не привык, чтобы ему подчиненные поперек говорили, даже по таким мелочам. После моих слов завелся с полуоборота.

– Как, как?! Придумал бы как!
– Поднялся он из-за стола и вытаращился он на меня.
– У нас в газете работать некому, а он со своей самоходкой возится! Прячешься, саботажник, мать твою! Марш в редакцию, пока я тебя в штрафбат не отправил.

Я стою, думаю: "Надо командиру доложить, машину передать. Если я сейчас в полк не явлюсь, меня как дезертира искать станут". Но только я открыл рот, чтобы сказать ему об этом, он в мою сторону двинулся. А мужик здоровенный, под два метра и кулаки, раза в три больше моих.

– Чего стоишь, саботажник? Мать твою перемать! Газету кто будет делать? Пушкин?! Подрываешь политработу! Бегом в редакцию!
– и идет на меня.

Так он, чувствую, испереживался за свою газету, что хоть и политработник, а может врезать. Какие у него кулачища, я уже вам говорил. Выскочил я из политотдела, и одно у меня желание - бежать в полк, на самоходку свою вскочить и на передовую. Пусть ему газету Пушкин и делает. Я же к своим ребятам привык, и машина у меня хорошая.

Но не побежал в полк. Честно говоря, побоялся, что полковник в окно увидит. А он, понял я, такой, что может догнать и накостылять.

Ладно, пошел искать редакцию. Она в домике рядом оказалась. Захожу, комната большая, несколько столов. За одним майор сидит в очках, курит громадную самокрутку - дым столбом, и что-то быстро пишет.

Я докладываю, что прибыл младший сержант Бабочкин для дальнейшего прохождения службы. Он головы не поднял, только рукой махнул: подожди, мол, не мешай. И пальцем в сторону стула тычет, чтобы я сел и ждал, пока он освободится. Я садиться не стал. Кто его знает, может, и этот орать станет? Майор, имеет полное право. А мне это ни к чему.