Детство в девяностых
Шрифт:
— Да уж… Хочешь узнать человека изнутри — дай ему водки. Иногда такое дерьмо попрёт, что мама не горюй…
Глава 22
Ясная лунная ночь стояла над деревней, оглушительно треща сверчками в траве.
Для кого-то эта ночь была волшебной и прекрасной. Для кого-то — слегка омрачённой. Для кого-то — обычной, как и все ночи. А для Лариски ночь эта стала чёрным поворотом в её судьбе.
Впрочем, напившись с горя вдрибадан, она мало что сознавала. После обильного приступа рвоты она отключилась прямо там, на траве.
— Ну чё, Толян, берём её за руки-за ноги и на мотоцикл сажаем? — нерешительно предложил Валерка.
— Сверзится она с мотоцикла. Придётся пешкодралом на себе переть…
Парни сели на корточки с обеих сторон, положили себе на плечи её безжизненные, словно плети, руки.
— Давай-давай, поднимайся!.. Оп-ля!
Лариска застонала, не открывая глаз.
— Ой, плохо…
Её стошнило. Парни брезгливо нагнули её вперёд.
— За волосы, за волосы её держи! — командовал Валерка.
— Не учи учёного, а съешь говна копчёного, — буркнул Толька Ежов, — Слышь, Вэл, а Вован-то её где?
— Вован в нокауте. Небось, на сушилах сидит, степанирует…
— Чё ему степанировать, вон овец полон хлев, — заржал Толька.
— Гонишь…
— А чё? Вон, в Норине, говорят, один пацан овцу трахнул.
— Овцу?.. И чё?..
— И чё, и всё. Хана. — Толька цыкнул слюной меж зубов.
— Кому, парню?
— Да не парню, овце этой…
— Во ебаной, — хмыкнул Валерка, — Так, Толян, держи её, ща я в окно стучать буду…
Толян втащил Лариску на крыльцо, а Валерка застучал в дребезжащее, запотевшее изнутри окошко.
Заспанная физиономия тётки Людмилы, наконец, показалась в окне. Сослепу не увидев сразу, что происходит, она вышла в сени в одной ночнушке. Зевая и пожимаясь от холода, не спеша отворила дверной запор.
— Рановато возвращаетесь…
И тут взгляд её упал на валяющееся на крыльце пьяное тело.
— Лара! Ла-ра!!! Что с тобой?! — затрясла она дочь, хлопая её по щекам, — Ты… ты пьяна?! Вы что, уроды, с ней сделали?! — тётка Люда набросилась на пацанов.
— Ничего мы с ней не сделали… Домой доставили…
— Вы ж её напоили до бесчувствия!!!
— Мы напоили?! Она сама себя, — Валерка пожал плечами.
— А ты куда смотрел? Ещё старший брат называется!..
— Нихуя, Вэл, мы ещё и виноваты, — возмутился Толька, — Делай добро людям…
Наутро Лариска встала около часу дня. Напрасно баба Нюра будила её, стуча своим посохом по дощатому полу:
— За брусникой собирайтеся! В лес-то когда ж идтить? К шапошному разбору?
Лариска, бледная, с красными глазами и разводами чёрной краски вокруг них, была похожа на вампиршу. Она высунулась из полога и зло крикнула на бабку:
— Я не пойду ни в какой лес! Сами собирайте свою дурацкую бруснику!
«Нифига она с бабкой разговаривает… — подумала Даша, — Меня бы за такое давно от стены бы отскребали. А ей всё с рук сходит, как будто так и надо…»
Впрочем, другие мысли занимали теперь голову Даши. После того похода в магазин она всё чаще думала о Володе, лелея в душе тот его поцелуй. Конечно, он пока видит в ней маленькую девочку, ребёнка, но ведь через
два года, когда он вернётся из армии, ей уже будет почти тринадцать… И, может быть, тогда он забудет, наконец, свою крыску-Лариску, и влюбится в неё, в Дашу…А Лариска, между тем, замкнулась в себе, осела дома и в клуб больше не ходила. Каждый день она закатывала домашним скандалы. И все почему-то покорно сносили её норов, списывая всё на её несчастную любовь.
Глава 23
В одно хмурое августовское утро Лариска, как обычно, закатила за завтраком истерику. Попробовав ложку овсяной каши, она в сердцах отшвырнула тарелку.
— Ларочка, кушай кашку, — торопливо пробормотала тётка Людмила, целуя дочь в светлые волосы. — Сегодня мы пойдём за грибами, тебе необходимо подкрепиться…
— Жрите сами! — крикнула Лариска и с грохотом бросила ложку. — Я от вас кроме каши ничего не видела! Иру вон каждый день мясом кормят, вот и выросла такая тёлка здоровенная — и сиськи при ней, и всё… А я за всю жизнь свою куска мяса не съела…
Наталья, что сидела за столом напротив неё, подняла голову и вдруг стально прищурилась.
— Куска мяса, говоришь, не съела? — сказала Наталья, и на её окаменевшем лице проскочила едва уловимая усмешка. — Странно. Ты же, Лар, вроде как успешными людьми себя окружаешь. Уж они-то могли бы угостить тебя своей едой…
— Да, окружаю! — с вызовом сказала Лариска.
— То-то твои успешные подружки к тебе ходить перестали…
Лариска расплакалась и пулей вылетела из избы. Тётка Люда бросилась за ней вдогонку.
— Обязательно было говорить это при ней? — с упрёком бросила она Наталье.
Та фыркнула:
— Уж и сказать ничего нельзя…
Похоронив вслед за мужем дочь, Наталья, казалось, окаменела окончательно. Никто ни разу не видел её плачущей; эмоции, казалось, навсегда покинули это бесстрастное каменное лицо. Она работала и жила будто бы по привычке, на автомате; ухаживала за почти не ходящим уже дедом Игнатом. Дочери бабы Нюры её недолюбливали и даже слегка побаивались; шептались иногда за её спиной:
— Как истуканша какая-то…
Когда они были молодыми, у Натальи было что-то вроде романа с их старшим братом Вячеславом. Дед Игнат, коему баба Нюра доводилась сводной сестрой, не видел в этом союзе ничего предосудительного; в конце концов, все в деревне так или иначе приходились роднёй друг другу.
Окончив восемь классов, Вячеслав уехал в областной центр — учиться в техникуме. Вечером накануне своего отъезда, гуляя с Наташей у пруда, подарил ей перстень, что сплёл из двух проволочек: чёрной и жёлтой.
— Дождись меня… Летом на каникулы приеду…
Наташа молча, терпеливо ждала. Писем в город не писала ему — как-то не о чем было. Жизнь в деревне только летом была интересная; зимой же всё вокруг впадало в унылую однообразную спячку. И правда, о чём было ей ему писать? О том, что корова на дворе отелилась? Так это не интересно и совсем не романтично. О чувствах же Наталья предпочитала молчать; негоже девушке самой парню на шею вешаться. Гордость — вот основное кредо, которому следовало придерживаться каждой уважающей себя девчонке. И Наталья следовала ему неукоснительно.