Детство в девяностых
Шрифт:
«Чтобы я ещё раз дала мужику хоть копейку… Да ни в жизнь!» — клокоча от негодования, думала она.
Эти двадцать копеек, отданные парню на мороженое, долго ещё отрыгивались Галине. С тех пор все мужики умерли для неё как класс — точнее, остались, но лишь как ступеньки для достижения её, Галиных, целей. И решила она тогда, что вернёт себе эти двадцать копеек. Вернёт, и под большие, очень большие проценты.
«Ты вернёшь…» — мысленно сказала она, когда встретила Юрку, сына хозяйки квартиры, где она, уже после института, снимала комнату.
Юрка, тихий очкарик-домосед, видевший дотоле девушек только издали,
— Аферистка ты, лимитчица… Я вам зелёную улицу всё равно не дам…
Галине долго не удавалось забеременеть. Юрка в сексе был полным нулём — ничего не умел, всему его учи. Подкидывала дровишек в огонь Каракатица, тихо, но изощрённо пиявила невестку, била по самому больному. Галя закрывалась в туалете и плакала. Вечерами, лёжа с мужем в постели, жаловалась ему на свекровь, на что тот неизменно отвечал, как заведённая кукла:
— Она моя мать.
Вообще, от Юрки, кроме московской прописки, оказалось мало толку. Не умел Юрка ни денег заработать, ни по карьерной лестнице подняться, хотя тоже по образованию инженером был — авиационный институт закончил. Раз сделали его бригадиром — двух месяцев не продержался, написал заявление.
— Ну его в болото, это бригадирство… Не могу я…
В тот день, когда жена потащила его с собой в лесопарк, и он сломал об дерево лыжу, сказал то же самое:
— Ну их в болото, эти лыжи…
Галина крутилась сама. Торчала до ночи на работе в своём проектном институте — домой не несли ноги. Когда забеременела Дашей — и то ходила на работу чуть ли не до родов.
Юрка очень хотел ребёнка. Сам вёл себя, как ребёнок, когда в дом принесли запелёнутую куколку — новорожденную. Стирал в ванне пелёнки. Кормил из бутылочки. Сам гулял в скверике с коляской.
Каракатица баба Зоя с сарказмом комментировала, будто обращаясь к невидимой публике:
— Девочка, наверно, когда подрастёт, будет его мамой называть. Мама Юра и папа Галя…
«Папа Галя» выскочила обратно на работу через три месяца после родов. А ещё через три месяца, вернувшись вечером с работы, заявила:
— Меня направляют в колхоз. На две недели.
Баба Зоя, сама ещё ходившая на работу, знала кодекс законов о труде. Размахивая этим кодексом, сама лично отыскала контору невестки.
— Кто здесь у вас начальник? — грозно заявила она с порога.
Грузный, с проседью мужчина лет пятидесяти, сидящий за столом у окна, повернул голову.
— Вы начальник? Что же это вы такое делаете?! — накинулась на него баба Зоя, — Какое вы имеете право кормящую мать с грудным ребёнком в колхоз отправлять?..
— Позвольте… — растерялся начальник, ошеломлённый таким горячим нападением, — Она сама изъявила желание…
Галина вернулась из колхоза весёлая, посвежевшая — в девять вечера. Юрий только что покормил девочку, уложил спать. Плотно прикрыв за собой дверь комнаты, вышел в коридор. И, ни слова не говоря, размахнулся и дал жене в глаз кулаком.
В ту ночь она забрала ребёнка и уехала поздним рейсовым автобусом в деревню. От села поймала попутку. И так и явилась
на пороге родительского дома — с младенцем на руках и с большим фиолетовым фонарём под глазом.А через несколько дней вдогонку приехал Юрий. Дед Лёша перехватил его на крыльце, с размаху дал по очкам:
— ПОди, гад, вон с мОего дому!!!
Галина, босая, выбежала из загорадки, догнала мужа на остановке. Целый день они бродили где-то по задам, выясняли отношения. Лишь под вечер вернулись в избу, притихшие и будто помирившиеся. Ночью Галя вызвала мать в огород.
— Мне в Москву возвращаться надо, мам… Работа у меня там… А Дашу мы пока у вас оставим… Как устаканится всё, заберём её…
Глава 29
За десять лет так ничего и не устаканилось.
Юрий сидел в своём НИИ, решал кроссворды на рабочем месте. Приходил домой, брал тарелку с ужином и кружку с чаем, утыкался в телевизор. Галина приходила домой поздно вечером; пахала на двух работах не покладая рук с одной только целью — съехать от ненавистной Каракатицы.
А потом грянули девяностые. Развалился, словно карточный домик, Советский Союз.
Рухнули кооперативы. Рухнула экономика. Начали массово закрываться проектные институты; сотрудникам нечем стало платить зарплату. Кто попроворнее да похитрее, ушли в так называемый «бизнес». В том числе и институтский приятель Юрия — Вадим Ковальский.
Ковальский решил уйти в торговлю. Открыл точку. Позвал к себе Юрия, вместе «делать бизнес». Юрия хватило только на один день.
Пришёл домой злой, как чёрт. Галина первая задала вопрос:
— Ну, как бизнес?
Юрий аж плюнул:
— Ну его в пиз… ду, этот бизнес!!! Только яйца там стоять, отмораживать…
Галина в бессильной ярости сжимала зубы и кулаки. И не накричишь на пентюха этого ленивого, бестолкового — Каракатица тут же примет боевую стойку, показав, кто в доме хозяин. Только и оставалось, что утешать себя скорым получением прибыли от банка МММ, чтобы внести, наконец, первый взнос…
В тот вечер она, как всегда, пришла с работы поздно. Муж в кресле молча, с каким-то нашкодившим видом, читал газету.
— Ты был в банке? — сходу спросила она.
— Нет больше банка. Лопнула…
— А деньги?
— И денег нет…
Не выдержали нервы у Галины. Глаза её налились кровью — точь-в-точь, как у сестры Людмилы, когда та приходила в бешенство.
— Как это нет?! — яростно прошипела она, хватая мужа за майку на груди, — Как это нет денег?.. И ты об этом так спокойно говоришь?..
— Ну, а что, плакать теперь, что ли, — хмыкнул Юрий.
Но Галина уже не могла совладать с собой.
— Ты не мужик!!! — истерически визжала она, тряся его, как грушу, — Ты амёба!!! Пассивный, аморфный лентяй!!! Трын-трава тебе не расти!!!
Каракатица баба Зоя тут же вкатилась в комнату, патетически всплеснула руками:
— Батюшки, орёт, как на базаре!.. За копейку удавить готова!.. Лимита подзаборная — одно слово…
Галина пулей вылетела на улицу. Бежала, не видя и не соображая, куда, зачем. Сунулась на проезжую часть. Резкий скрип тормозов прямо под ухом заставил её инстинктивно отпрянуть. Она грохнулась на асфальт, буквально в сантиметре от чёрного БМВ, из которого почти сразу же, матерясь, выскочил водитель: