Детство в девяностых

В ночь накануне отъезда Дашу положили спать с бабкой. Баба Нюра, вот уже несколько лет не выезжавшая никуда дальше райцентра, была взволнована не меньше Даши. Как-то встретит их там Галина?.. Они, конечно, послали ей туда телеграмму. Накануне баба Нюра лично ходила звонить к бабе Дуне. Трубку подняла свекровь, или, как окрестила её за глаза баба Нюра — «каракатица».

— Тяляграмму получали? — громко крикнула баба Нюра в трубку, так, что было слышно на улице, — Пярядайте Гале, чтоб встретила нас с ахтобуса! Да!.. В шашнадцать двадцать пять!..

И теперь баба Нюра, охая и кряхтя, никак не могла сомкнуть глаз. И, соответственно, не давала спать и Даше.

— Вот такие-то дела, Дашенька… — бормотала она, больше разговаривая сама с собой, — Плохи дела наши, потому — и здоровья нет, и жить не на что… Я уж и за скотиной-то ходить ня можу. А уж за тобой-то и подавно…

— Чего за мной ходить, я большая уже.

— То-то вот и оно-то. Маленькие детки — маленькие бедки, а уж большия…

На Дашу наплывает сон; и в то же время ей хочется поговорить с бабкой, излить душу. Ведь и бабка когда-то была девчонкой; разве она не поймёт?

— Ба, а отчего умерла Кристина? — задаёт она так давно мучивший её вопрос.

— А кто ж её знат, отчего? Помярла и помярла. Пошто б она жила-то, така вековешна?..

Даше захотелось плакать.

— Не хочу я в Москву, ба…

— Не всё, миленькая, выходит, как мы хочем. Привыкнешь, куды денисси…

Баба Нюра ещё что-то бормотала, но Даша уже не разбирала слов. Она провалилась в дремоту; мерещилось ей, что бродят они с Кристиной по каким-то пещерам. И вдруг послышался откуда-то сверху стук и голос деда Игната:

— Нюрк! А Нюрк?..

Даша открыла глаза. Стук снова повторился, и вдруг, как в немом кино, силуэты бабки и деда со своих постелей почти мгновенно приняли вертикальное положение. Даше было бы смешно, если б ей смертельно не хотелось спать.

— Уй-уй! Будильник-то не прозвенел! Лёша! Лё-о-ша! Ты что ж, паразит эдакой, будильник-то не завёл?

— Я завОдил…

— Ребёнка подымай! От напасть-то! Ить не поспеем на ахтобус!

Но Даша уже и так была на ногах. От недосыпа её знобило и тошнило, и хотелось только одного — повалиться обратно в постель и спать.

А баба Нюра уже суетливо пихала ей в руки пальто, тянула за руку на мост. На улице меж тем уже рассвело, но было чертовски холодно. У Даши зуб на зуб не попадал, пока они, под вопли бабы Нюры, торопливо бежали к автобусной остановке, около которой уже стоял замызганный «пазик».

— Уй-уй! Ахтобус! Лёша! Лё-о-ша! Где ты там плятёсси, дурак эдакой? Бягом!!!

— Дык, телега же, ёлки-мОталки… — бормотал дед, толкая перед собой полуразвалившуюся водовозную тележку со сломанным колесом, на которой громоздился мешок картошки. Хромоногая тележка, словно пьяная, вихлялась в разные стороны.

— Бросай её, к чёртовой матери!!! — заорала бабка, — Бягом!!!

— А картовь?..

— Ну её! Бросай, тебе говорят!!!

Дед с видимым сожалением бросил тележку на дороге, дав ей на прощание хорошего пинка. В последнюю секунду заскочили в вонючий, душный автобус, и почти сразу же Дашу, ничего не евшую со вчерашнего дня, начало сильно мутить.

Автобус поехал, подпрыгивая на ухабах и ухая под полом баллонами. В салоне ещё сильнее завоняло выхлопными газами, и Дашу вырвало.

— От наказание господне, — проворчала баба Нюра, вытирая носовым платком обблёванное Дашино пальто.

— Долго ещё? — простонала Даша с позеленевшим от тошноты лицом.

— Долго… Цельный день ихать будемо…

Целый день!.. Это было невыносимо, и от такой новости Дашу замутило ещё сильнее.

Глава 26

Это было долгое и утомительное путешествие.

Сначала Даша со стариками ехали полтора часа на тряском, вонючем автобусе. Потом, на ещё более вонючем сельском автовокзале, три часа ждали проходящего рейсового автобуса до города, на котором предстояло ещё ехать большую часть пути…

Даша, вконец ослабевшая и зелёная от недосыпа и тошноты, сидела, скорчившись, в своём обблёванном пальто, на грязной вокзальной скамье. Чуть поодаль от её ног копошились, склёвывая крошки с асфальта, ленивые жирные голуби. Эти голуби ещё больше напомнили Даше город, ибо она давно уже заметила, что в деревне голубей нет. Эти ленивые и грязные птицы живут преимущественно в городах, около помоек — так, во всяком случае, объясняла на природоведении учительница. И при мысли о том, что эти грязные голуби, вероятно, являются источником заразы, Даша почувствовала новый прилив тошноты.

— На-ко, яичко скушай… — баба Нюра протянула ей в целлофановом пакете только что очищенное крутое яйцо. От яйца пахло пердежом.

Даша отрицательно помотала головой.

— Да ты ж за весь день ничего не покушала! Оттого и мутит тебя…

Какой-то усохший, морщинистый дедок в фуражке присел рядом на скамью, закурил цыгарку. Едкий дым шибанул Даше в нос.

— Бу-е-е-е!!!

На асфальт потекли едкая желчь и пена. Дашу выворачивало, как пустую перчатку. Согнувшись пополам, она мучительно икала, и ей казалось, что ещё немного — и её вырвет собственным желудком.

В рейсовом автобусе ехать было не так мучительно, как в пазике, и под конец пути Даша, изнурённая морской болезнью, уснула на коленях у бабы Нюры, и так и проспала до самого вокзала.

— Поднимайсси, поднимайсси! Приихали! — суетливо закудахтала баба Нюра.

Даша с трудом разлепила глаза. Тошнота опять подкатывала. Автобус, между тем, уже стоял на вокзале, и народ, суетливо толпясь в проходе, рвался наружу.

— Лёша! Лё-оша! Сумки-те бери!!!

Наконец, шатаясь и зажимая рот рукой, чтобы не блевануть от угарной вони автобуса и городского вокзала, Даша спрыгнула на асфальт. Вид, открывающийся вокруг, был странен и не понравился ей: горклый запах бензина, шум машин, беспорядочные толпы людей. Кругом ни деревца, ни травинки, ни клочка земли. Всё вокруг сковано мёртвым серым асфальтом, и, вместо уютных бревенчатых избушек с резными наличниками на окнах, громоздятся, словно великаны, мёртвые серые блоки прямоугольных зданий. И вонища кругом страшная, хуже, чем в автобусе… Неужели мама с папой действительно живут в этом кошмарном городе, дышат этим отвратительным, тошнотворным смогом? Как же они не заболели от этого?.. А может, уже заболели? Даше стало страшно, и она, уткнувшись лицом в грудь бабы Нюры, заплакала навзрыд.

— Ну-ну-ну… чего же ты плачешь? Вон, гляди-ко — мамка твоя нас встречать приихала! Здравствуй, Галюша! — и баба Нюра, отыскав в толпе Дашину маму, троекратно с ней расцеловалась.

Однако мама почему-то нервничала. Даше вдруг показалось, что она не рада их видеть, и теперь не знает, что с ними делать, и куда их девать. Видно было, что мама чем-то озабочена, растеряна и сконфужена, и совершенно не похожа на ту добрую маму, которая приезжала летом в деревню повидаться, и привозила Даше ириски «золотой ключик».