Дитя Плазмы

Стены шахты содрогнулись. Воздух наполнился звоном. Последовавшую затем серию беззвучных толчков они ощутили уже ногами.

– Началось, – шепнул капитан. – Долгонько же они прицеливались.

– Может, нам не забираться дальше? – Гуль коснулся рукой царапины на щеке, но кровь больше не бежала. – А то завалит, и поминай, как звали.

– Да, веселого будет мало.

Свет от фонаря выхватил из тьмы черные, срубленные из шпал крепи, скользнул по просевшему своду и обрывкам проводки. Шахта отслужила все сроки. Остро пахло сыростью и чем-то застоявшимся, терпким.

– Не ударься, – Володя кивнул на свисающую балку, сам неловко пригнулся. – Не хватало нам еще шишек.

– Хорошо, хоть фонарь есть.

– Это у меня всегда с собой. Саперу с миной наощупь нельзя…

Вздрогнув, они остановились. От мощного сотрясения заскрипело где-то дерево, с сиплым вздохом осела земля. Песочные струйки посыпались там и тут. Капитан нервно засмеялся:

– Это уже она! Определенно!.. Может, в самом деле повернуть назад? Сгинем тут, как мамонты в Берелехском яре… Ты часом клаустрофобией не страдаешь?

– Это что? Боязнью тесноты? Вроде нет.

– А у меня есть немного. – Капитан вздрогнул. – Ого! Это еще что за новости!

Оба напряженно прислушались. До них долетел странный шелест. Капрон о капрон, шелковая косынка, соскальзывающая с шиньона. Звук шел по нарастающей, словно налетал издалека шепелявый крутобокий снаряд. Зажав уши, Гуль метнулся в сторону, но тут же опомнился. Луч света нагнал его, а следом, морщась, как от зубной боли, подошел капитан.

– Мерзкое ощущение, – он сплюнул.

– Что это? Не понимаю…

К шелесту добавилось что-то еще – более неопределенное, оглушающее пульсацией, отдающееся где-то в темени. У Гуля болезненно стиснуло виски, что-то начинало твориться со зрением. Подобное он ощущал лишь раз в жизни во время заболевания тяжелой формой гриппа. Зримое расплывалось и каким-то неведомым образом увязывалось со звуком. Чем тоньше звенели ноты, тем более зыбкими становились образы. Стены из стекла, плывущие над землей люди-привидения…

Опять содрогнулась почва, и крепь, на которую светил капитан, переломилась, расщепив хищный смеющийся зев.

– Черт!.. – Гуль не договорил. Затрещало над самой головой, градом посыпались мерзлые комья…

Он так и не понял, каким образом они выскочили из-под обвала. Но спасение, как говаривал ротный хохмач, имело место быть, и, защищаясь руками от камней, они бросились бежать по скользкому грунту, слыша, как рушатся за спиной породы и трещит плоть полусгнивших опор. Желтое пятно света прыгало впереди, указывая путь, но в тоннелях путь не выбирают. Бегут оттуда, откуда гонят напасти. Потоки воды, ядовитого газа, обвалы… Жизнь крысы – вечного обитателя подполий, лишена красок. Вечная мгла и путанные норы катакомб способны навевать одно-единственное полноценное чувство – чувство страха. Возможно, полноценность его и сомнительна, но эффект и остроту данного эмоционального состояния способен подтвердить всякий, перешедший рубеж десятилетия. Так или иначе в эти критические минуты они успели преисполниться им по самую макушку и вновь очиститься, сумев взять себя в руки.

– Гуль! Хватит, остановись! – Володя задыхался. – Вроде вырвались.

Действительно, грохот обвала остался позади. Тем не менее, Гуля не покидало чувство, что их по-прежнему окружает отвратительный шелест. Странный звук словно скользнул за грань слышимого, но не покинул их.

Какое-то время они стояли на месте, светя фонарем во все стороны и продолжая прислушиваться.

– Странно. Мне начинает чудиться… Словом в голове какой-то сумбур. Ничего не соображаю. – Капитан приложил ладонь ко лбу.

Гулю было понятно его состояние. Он и сам чувствовал себя так, словно пять минут назад залпом опустошил стакан водки. Голову кружило, в ушах стоял все тот же отвратительный шелест.

– Сумбур-каламбур… – Володя прислонился спиной к стене и медленно сполз вниз, в конце концов уткнувшись острыми коленями в грудь. Гуль тоже опустился на корточки. Растерев немеющее лицо, без особой уверенности заявил:

– Просто нам надо немного отдохнуть. Посидим немножечко, и все пройдет.

Капитан вяло качнул головой.

* * *

… Что-то все-таки творилось с ними. Наливающаяся дрема не походила на обычный сон, бредовые видения мешались с реальностью. Призрачным дельтопланом тело взлетало вверх, кружилось в пьянящем тумане. Очень скоро у Гуля появилось неясное ощущение клейкости. Он словно превращался в тестообразную массу, и неразличимые во тьме руки мяли и катали его, лениво и плавно размазывая по стенам шахты. Он стал материалом для ваятеля. Что-то непотребное собирались лепить из него. Организм не выдерживал пыток, и очередной спазм когтистым зверьком поднимался от желудка по пищеводу, останавливаясь в самый последний момент. Раз или два Гуль терял сознание.

…Маленьким раза три или четыре его возили в деревню. Он родился в городе, был изначально обречен на городское существование, но пахнущую навозом деревню – чужую и, казалось, столь непонятную, полюбил сразу и навсегда. Запах кудряво-золотистого опила и сосновых изб вошел в него без малейшего сопротивления. Вечное окружение леса стало приятной необходимостью. Это был мир, который хотелось рассматривать, не изучая. И на каждом шагу здесь обитало живое и загадочное.

Пожалуй, лучше всего он запомнил гору. Она росла сразу за пыльной лентой дороги – широкогрудая и мощная, заросшая здоровым молодым кустарником. Корни этой горы, должно быть, уходили вглубь на десятки и сотни километров. Глядя на нее и внутренне ахая, Гуль всякий раз пытался представить себе щипцы, которыми великан-дантист мог бы вырвать эту гору с корнем, и всякий раз с облегчением отмахивался от страшных предположений. Таких щипцов не существовало и не могло существовать. Горе была уготована вечность. И возникало неодолимое желание найти в горе уютную пещерку, чтобы, переселившись, пожить там недельку-другую, превратившись в доисторического дикаря, позабыв раз и навсегда кирпичи и асфальт города. Но… с этим все как-то не получалось, а потом наставала пора отъезжать.

Разумеется, огромная гора и не подозревала, что ее – такую могучую и тяжелую запросто увозит с собой в город маленький мальчик. Он делал это намеренно. Долгими зимами в часы душевных депрессий мальчик знал теперь, куда ему спрятаться. Он закрывал глаза и, мысленно беря лопатку, отправлялся к своей горе. Пещера находилась сама собой, лопаткой он только подравнивал немного стены. А потом начиналась странная и удивительная жизнь, над входной дверью которой висела табличка со словом «Тайна» и куда, даже постучавшись, не мог войти ни один взрослый. Ключ хранился у одного Гуля. Впрочем, повзрослев, ключ он успел потерять и только иногда, во снах, находил его снова. Находил, чтобы снова обронить по пробуждению…

Привалившись к камням, разбросав ноги, тяжело дыша, они с апатией наблюдали, как в пяти шагах от них осыпалась земляная крошка, но не вниз, по Ньютону, а куда-то вбок. Противоестественно, необъяснимо. Как если бы знакомую с детства улицу взяли однажды и перевернули задом наперед. Та же улица, те же дома плюс гамма неповторимого смятения. Переверните всего одну улицу и, гуляя по ней, вы не сможете узнать родного города…

Гуль устало попытался уцепиться за ускользающую мысль, и на мгновение ему это удалось.