Дитя Плазмы

Действительно, если голову немного наклонить, то может быть, все встанет на свои места. Всего-навсего, проще простого… Надо только попробовать. Решить, в какую сторону и на сколько градусов, и попробовать. Потому что это очень важно

– количество градусов. Так же важно, как точность исполнения чертежей. Ведь если недобрать, это будет совсем не то… Не водка и тем более не спирт. Спирт горит, а водка нет. И потому все тут же просится обратно. После первого же глотка. А если выдержать и не пустить, то после заболят виски и будет колотить в затылке. Похмелье. Спазм…

Не совсем ясно, когда же они успели? Разве можно успеть во время учений?… Брови Гуля поползли вверх. Он не изображал удивления, он на самом деле удивлялся. Мысли натужно поскрипывали. Наверное, все-таки можно, раз они в шахте. Это ведь шахта?… Разумеется, шахта! Вон и крепи кругом. Значит, сначала успели, а потом укрылись от начальственного ока. Сообразили…

Вялым движением Гуль подобрал с земли камень и без особого радости заметил, что тот шевелится. Шевелящихся камней он еще не видел. И хорошо, что не видел. Потому что шевелящийся камень – это бред, это белая горячка. Он перевел мутный взгляд на капитана.

– Эй! Взгляни-ка! – собственный изменившийся голос показался ему более звучным и весомым. Таким голосом вполне можно было отдавать армейские команды. Настоящий офицерский бас.

Володя повернул голову, с усилием выдохнул:

– Те же фокусы, что и с кружкой. Я же говорил, от этого любая мина сработает.

– Ага, – Гуль послушно кивнул. – Послушай, я что-то совсем запутался. Ничего не помню и ничего не понимаю.

Володя хрипло рассмеялся.

– И ее не помнишь? Я говорю о каракатице?

Гуль тупо уставился в ладонь. Камень по-прежнему шевелился, перекатываясь, норовя принять форму упитанной ящерки. Вздрогнув, Гуль встряхнул кистью, но никакого результата не добился. Каменюка пиявкой прилепился к руке.

– Я думал…

– Ты думал то же, что и я. С виду обыкновенный гранит. – Капитан вяло улыбнулся. – А может, это и есть гранит, не знаю, но… Тут все дело в том, что она где-то рядом.

Гуль яростно тряс рукой. В конце концов липучее создание шлепнулось в темноту. Солдату показалось, что и там оно не угомонилось. Да и вообще все вокруг подозрительно шуршало и причмокивало.

– Как твой рентгеномер?

– Вроде молчит, – Гуль полез в карман за прибором.

– Сдох твой аппаратик. – Капитан коротко хохотнул. – И мы сдохнем. Здесь до черта радиации, я это чувствую.

– Что ты болтаешь? Володь! – Гуль тяжело поднялся. – Подожди, что-то не соображу… Значит, сначала была улитка в полнеба, то есть – каракатица, сейчас эти камни… Где мы, Володь?!

Шагнув к осыпающейся наискосок стене, он склонился.

– А это? Здесь все из какой-то резины. Или это глина?

– Ты просто еще не очухался. Придешь в себя, поймешь.

Гуль на миг зажмурился. Что он должен понять?… Сделав несколько неуверенных шагов, уперся руками в упруго-податливый, потемневший от времени брус. Опора… Крепь, которая не в состоянии удержать что-либо. Пальцы входили в нее, как в пластилин.

– Володь… – Он начал припоминать, и в голове вновь загремел барабанами сумасшедший оркестр, джаз-банд, набранный из роккеров-жестянщиков. Наигрываемая музыка вбивала в мозг гвозди, сердце переполнялось жутью. Радиация, свет тускнеющего фонаря, клейкое под ногами… Неужели эта гадина все-таки их настигла? Шахту завалило, а от бешеной радиации что-то приключилось с окружающим. Эта каучуковая упругость, земля, осыпающаяся под углом. Бред!.. Опираясь о стену, Гуль неуверенно шагнул… И уж само собой, никто не бросится вызволять двух исчезнувших неведомо куда военнослужащих. После сегодняшней-то пальбы!.. Спишут на кишечные заболевания, а в гроб насуют килограммов на семьдесят кирпичей. Это у них не впервой. Практика отработанная. Каждый год одних часовых сколько пропадает, сорок градусов, пурга и белый оголодавший мишка, с готовностью гардеробщика вытряхивающий из полушубка. Так и находят потом: полушубок, автомат, да валенки.

Гуль вернулся и решительно подобрал фонарь. Чушь! Он не собирается пропадать здесь! Слишком роскошно – семьдесят килограммов кирпичей!.. Ни одного кирпича вам, мерзавцы!..

Внимательно оглядывая стены, он неторопливо двинулся по гранитному коридору. Гуль более не доверял ни зрению, ни слуху. Впрочем, и рукам тоже. А если так, стоило ли вообще заниматься исследованиями? Наверное, нет, но он все же продолжал двигаться вперед. Обернувшись, посветил назад, но слабеющий раструб света не дотянулся до капитана, завяз где-то на полпути. Может быть, что-то с воздухом?…

В животе у Гуля неприятно ухнуло. Ему показалось, что он падает. Но никакого падения на деле не наблюдалось. Он стоял, где стоял, и те же каменные своды окружали его со всех сторон. И все-таки он падал…

Интересно, каким органом человек ощущает высоту, определяет, опускается лифт или напротив поднимается?… Увы, хлипкий накал шестивольтовой лампы – единственное, что у него оставалось для проверки странных ощущений. Гуль напряженно всматривался. Пот застилал глаза, но он этого не замечал. Если пластмассовую линейку держать над огнем, она медленно изогнется. То же самое происходило с коридором. Он оплавлялся, перегибаясь и кривясь. Площадка, на которой находился Гуль, погружалась куда-то вниз, а, может, и вбок навстречу неприятному шелесту.

– Капитан! Что происходит?

Наклонная плоскость гуттаперчивого пола больше не удерживала рядового. Он упал. Цепляясь за случайные выбоины, покатился в неведомую пропасть. Фонарь отлетел в сторону, кувыркнувшись, выхватил на миг обманчивую неподвижность опор. В последней попытке замедлить падение Гуль с хрипом перевернулся на живот и разбросал руки. Однако он опоздал. Колени сорвались в пустоту, скрученным пальцам не за что было ухватиться.

Извиваясь в воздухе, ударяясь телом о мягко пружинящие стены, он летел и не верил, что все кончено. Это казалось слишком несправедливым, слишком непонятным. Его перевернуло вниз головой, и сердце по-воробьиному зашлось под ребрами. Чувство обиды оказалось последним в череде переживаний затянувшегося дня.

Во сне, не выдерживая стремительного полета, предпочитают просыпаться. Падая наяву, теряют сознание. Бесспорно, люди – капризнейшие из существ. Пытаться угодить им – пустое занятие.

Глава 3

Туман. Бредовое шебуршание мыслей – слишком тихих и поверхностных, чтобы сплестись в озвученное сновидение. Вязкое ощущение беззащитности и знакомая тошнота. Чертов кишмиш из селезенок, кишок и почек!.." Зачем нам внутренности, если рано или поздно приходит некто и все равно потрошит?" – спросила рыба, отплясывая на сковородке.

В самом деле, зачем?… Для каких таких надобностей придуманы все эти эпицентры недомоганий и необъятных потребностей? То есть, пока все хорошо и улыбка в тридцать два зуба, их вроде бы и не чувствуешь. Собственная анатомия познается поневоле – в моменты, когда становится по-настоящему плохо, и та же печень из печени неожиданно превращается в неиссякающий источник боли. Вот тут-то мы и начинаем их ненавидеть! Наши внутренние и такие беспомощные органы…

Горько быть на месте тех, кого замечают лишь когда худо. Беды вместе, а праздники врозь, – какая уж тут любовь! Оттого и шагают наши болезни по нарастающей, обгладывая людей, как саранча сочную поросль.