Дочь пекаря

– А ты сам-то не хочешь есть?

Он посмотрел ей в глаза:

– Пойду, когда мне захочется, а сейчас мне не хочется, так что выйди из моей комнаты.

Он пнул ногой дверь кладовки, и она стукнула Элси по лбу.

Чаша переполнилась. Он жил с ними уже три месяца, и она устала от того, что все перед ним плясали, а он всех презирал – и бабушку с дедушкой, и мать. Она в ярости ворвалась в кладовку, схватила Юлиуса за шкирку и рванула на себя – шмидтовский нос к шмидтовскому носу.

– Послушай-ка, малый, – прорычала она, – твоя мать, моя сестра, быстро прекратила бы это свинское тупоумие! А твой отец, упокой Господь его душу, взял бы тебя сейчас и как следует выпорол. Ты мне поверь, я его хорошо знала. Он нахальства не терпел. А что касается твоей драгоценной Программы… – Она покачала головой. – Выгляни из своего чуланчика! Ты слышал, что Вену и Берлин бомбили? Придурок ты мелкий! Третий рейх скоро падет. Он будет стерт с лица земли, а твои приятели и учителя получат от русских пулю в брюхо.

Его глаза округлились и стали размером с яйца.

– Программе. Пришел. Конец. Программе пришел конец, а я устала голодать. Я устала смотреть, как страдают мама с папой. Я устала от того, что унижают добропорядочных граждан, и почему? – Она встряхнула его. – Потому что у них, видите ли, недостаточно чистая родословная! Ну что ж, ты – сын простой дочери пекаря, и у тебя столько же прав на хорошую жизнь, как и у… у Исаака Грюна!

И у Тобиаса. Ее раздирало изнутри. Руки дрожали от его тяжести.

– Я устала от этой ненависти, страха и уродства, а главное, я устала от малолетних хамов и эгоистов, которые не понимают, что вокруг все умирают ради них и из-за них! Я устала!

Нижняя губа у Юлиуса задрожала; шея под льняным воротничком покраснела.

Она отпустила его. Он скорчился у ее ног. Она спрятала лицо в ладони; в голове стучало.

Юлиус всхлипнул, и она вдруг увидела перед собой не противного ребенка, а свою сестру Гейзель. Как Элси скучала по ней. Писем нет уже несколько месяцев, поневоле будешь думать самое плохое. Юлиус – сын Гейзель, он ее племянник, перепуганный маленький мальчик. Она запустила пальцы в его мягкие светлые волосы.

– Прости меня, Юлиус.

Он отпрянул. Злые слезы текли по его щекам.

– Я тебя ненавижу! – взвизгнул он. – Я ненавижу вас всех! – Потом схватил свою коричневую курточку с нашивками гитлерюгенда и выскочил на задний двор.

Руки Элси онемели, в глазах все дрожало. Голова заболела еще сильнее. Шатаясь, она вышла из кухни, поднялась по лестнице и упала в постель, чтобы не свалиться прямо на пол.

Коснувшись виском подушки, она сдавленно вскрикнула.

– Элси? – прошептал Тобиас из-за стены. – Элси, что случилось?

В глазах вспыхивали черно-серые точки.

– Мне нехорошо, – простонала она из последних сил.

Стенная панель отворилась, и по комнате прошелестели шаги. Как на Рождество, во время болезни, Тобиас лег рядом и замурлыкал тихую песню ей в ухо. Приятная мелодия облегчила острую боль. Он сладко пах шерстью ягненка и брецелями.

– Спасибо, Тобиас. – Она прильнула к нему щекой. На мгновение ей захотелось забыть все: Юлиуса, Гейзель, Петера, фрау Раттельмюллер, Цилю, Йозефа, маму и папу, даже себя. Пусть останется только Тобиас и его чудесный голос в темноте.

– Я знал, что ты изменница!

Элси проснулась от топота сапог. Она едва уснула, но успела забыть, что происходит, и растерялась. Кто-то схватил ее за волосы и выволок из постели, из комнаты, вниз по лестнице, в общество вооруженных гестаповцев.

– Изменница! – пророкотал голос позади нее.

Над головой протопали сапоги, разбилась лампа, загрохотала мебель; от ударов пыль вздымалась с пола.

Тобиас, подумала она. Они нашли Тобиаса! Сердце билось, как ястреб в западне. Дыхание перехватывало.

Конвоир, державший Элси за волосы, развернул ее, и она увидела своего врага.

– Кремер! – выдохнула она.

– Фройляйн, – грязно ухмыльнулся тот.

Конвоир выпустил ее, и она упала на четвереньки к ногам Кремера.

– Йозеф расстроится, что его маленькая булочница оказалась иудой. – Он пожал плечами: – Но я-то знал. Я знал.

Он снял кожаные перчатки, палец за пальцем, и бросил на пекарский стол. Конвоир держал Элси на прицеле. Он стоял так близко, что она видела нагар в стволе.

Кремер покрутил тонкий ус.

– У нас есть полномочия расстреливать изменников на месте, но я безоговорочно верю в силу зрелища. Ты согласна? Те, кто предал свою страну, должны служить примером. Ты что выбираешь? Пулю или веревку? Ты немка, так что можешь выбрать.

О себе она не думала. Она ненавидела этого человека, и если он прольет ее кровь, она успеет помолиться о Божьей каре для него. Но что они сделали с Тобиасом? Замучили? И помыслить невыносимо.

– Он же просто ребенок! – крикнула она.

– Это не меняет дела: ты – изменница, – сказал Кремер. – Вот жалость-то. Герр Шмидт – лучший пекарь в Баварии.

Папа и мама? Только бы их не впутать.

На столе стояла миска с лесными орехами и щипцы. Кремер сжал орешек металлическими рычажками. Скорлупки упали на пол. Кремер бросил ядрышко в рот.

– Пожалуйста, пощадите мою семью. Они невиновны. – Она стиснула складки подола. – Я дам вам все, чего вы хотите. Все что угодно.

Он усмехнулся и выплюнул орех в миску:

– Червивый.

Со второго этажа донесся крик, и конвоир поднял голову.

Кремер кивнул ему:

– Иди. – Он вынул пистолет из кобуры и наставил на Элси. – Только ты и я, фройляйн.

Конвоир послушался и вышел. Они остались вдвоем.

– Пожалуйста, майор Кремер, – молила Элси, – просто один еврей. Какая уже разница? – Ее голос дрогнул.

Войне почти конец. Все это понимали. Гитлера загнали в берлинский бункер, он вот-вот сдастся. Зачем проливать кровь? Даже такой человек может сообразить, что жестокость уже бессмысленна. В раю и аду нет ни расы, ни вероисповедания. Смерть придет и за ним, и за ней, и за Тобиасом. Но его теперешний выбор определит, что будет потом – ад или рай.