Долг

Бета поднялся, понимая, что переубедить его альфу невозможно.

 — Ты упёртый, как баран, — констатировал он.

 — А ты доверчивый, как осёл, — фыркнул Лорин и тут же закашлялся, ощущая тяжесть в груди.

Повисло молчание. Каждый думал об одном и том же, правда, точки зрения были совершенно различными.

 — Оставлю Виера, пусть присмотрит за тобой, — решил, сдавшийся усач, — Но запомни, когда поймёшь, что тебе нужна помощь — будешь сам себе её организовывать.

 — Мечтай. — усмехнулся Лорин через силу.

Лорин чувствовал себя плохо, но не критично. «Бывало и хуже» — подумал он и вновь закашлялся. Хотя стоило признать, что человечка молодец. Нарушила его прямой приказ, что по сути своей дурно, но он был жив, а значит она действительно сумела ему помочь. Но эта мысль гуляла по его голове и не находила отклика. Она-человек, пакостное, мерзкое и корыстное существо. Но даже сейчас сожаление о той крупной покупке у её отца он не испытывает. Дома не пахнет сыростью, сколько бы Лорин не всматривался в интерьер комнаты, но пыль или грязь не находил. Даже покрывало, которое лежало на нём пахло свежестью, хотя мужчина знал, что потел. Она следит, слушает его. Тут ей можно отдать должное, но лишь за это.

Весь остаток недели был просто насыщен «весельем». Разумеется, Морик не смог договорится с нашей умирающей принцессой. И что они сделали? Оставили самого нормального, чтобы тот следил за начальством. Виеру крупно не повезло, поскольку настроение у Лорина менялось с невероятной скоростью. То ему жарко, то холодно, потом вдруг резко станет хорошо и снова плохо. А самое главное, что он не ныл. То есть вот я бы скулила и стонала, а он… ворчал. Причём не так громко, но слышно. Иногда бормотал во сне, но чаще наяву.

Первые пару дней мне было непривычно, ведь Лорин болен, а я бездействую, но потом как-то отлегло. Как только я приходила в гостиную, то ликан сразу же замолкал, если говорил и переставал улыбаться, если радовался. То есть непонятное гнилое отношение к моей персоне было столь явным, что даже всегда смышлёный Виер ничего не понимал.

На четвёртый день Лорину стало хуже. Узнала я это от жалоб Виера.

 — Он весь горит, но потребовал два одеяла, — тихо бормотал волчонок, пока я развешивала бельё на заднем дворе, — Иногда такую чушь порет, что даже слушать не хочется.

Парень стоял, скрестив руки. Он злился, но не на меня. Стоит, хмурится, губами шевелит. Я бы рада помочь, да не могу.

 — Надейся, что это пройдёт, — вздохнула я, расправляя простынь, — Он сильный, должен справится.

 — Слушай, может, ты сваришь какое-нибудь лекарство? — предложил осторожно Виер, — А я ему скажу, что это я сделал…

Идея неплохая, правда рисковая. Этот же всё вынюхает.

 — Чтобы варить лекарство, я должна его осмотреть, — покосилась на ликана.

 — Давай ночью, когда он уснёт?

Диверсия. Я слишком… трусиха для такого. Но в груди заворочалась чёртова совесть и жалость. А вдруг с ним что-то случится? Вдруг, снова потеряет сознание и уже не очнётся?! Боги, я ведь его спасти хотела! Честно! Я старалась, а он послал меня! Ненавижу его за это!

 — А когда он поправится, от его гнева ты меня спасёшь? — серьёзно спросила я.

Русый насупился и начал усиленно думать.

 — Ладно, я с нашими переговорю, — решил парень и утопал в дом. Да уж, а жизнь-то меняется.

Через четыре дня я плюнула на всё. Пошёл он со своими запретами ко всем чертям! Но подохнуть я ему не дам!

А случилось то, о чём я иногда мечтала. Лорин по-настоящему умирал. Загноилась рана, которую Лорин расчесал, надорвал края и занёс заразу. Всё его плечо опухло и покраснело. Дело шло к серьёзному воспалению. Вчера вечером я вновь заглянула в гостиную, где вместе с Виером дежурил Морик. Альфа был покрыт потом, белый, как снег и с быстрым порывистым дыханием. Это был конец. Пара дней и моя здоровенная, упрямая проблема сгинет.

Утром я оделась и, не причёсываясь и не умываясь, пошла сразу в гостиную. Все спали. И картина не изменилась, что указывало на… скорейшую смерть!

 — Как же я тебя ненавижу, — зашипела я, подходя к дивану и садясь рядом.

Я смотрела на него и понимала, что всё. Руки затряслись, а глаза сразу же наполнились слезами. Твою мать, Лорин! Ты не можешь! Не так! Какой же ты ненормальный!

Сердце сдавило и не отпускало. Смертельная тоска поселилась в моём теле и я начала понимать, что… привыкла к нему. К этому жестокому, неблагодарному и отчуждённому типу! Да Как так-то, Богдана?! Как я могу такое к нему испытывать?! Мне его жаль! Я беспокоюсь о нём, будто это я его купила и мне жаль потраченных денег! Да что я существо-то такое?!!

Дыхание Лорина сбилось, и он закашлялся. Тяжело и как-то натужно. Быстро вытерла влагу с глаз и зло уставилась в лицо негодяя.

 — Если ты и умрёшь, то только от моей руки, — прошипела я, наклонившись к лицу альфы, — Не смей уходить, иначе я достану тебя даже на том свете!

Запретил он! Кретин! Надо было наоборот приказать, чтобы меня в случае чего после его смерти вместе с ним в могилу закопали! Вот мотивация-то была! Вот такого Лорина я бы узнала! А это не он! Простите, что я такое говорю и уверена, что ни раз ещё пожалею о сказанном, но мне нужен старый король — Лорин! Пусть орёт на меня, пусть унижает, но не умирает! Что я буду делать?! Меня отсюда не выпустят — это ясно, как белый день! А кому я достанусь? По наследству пойду или как предмет дарения?!! Нет уж, раз досталось Это, значит буду возится с ним до последнего! Пока он сам в здравом уме не сообщит мне об обратном! Всё!

Недолго думая, сдёрнула сначала одно одеяло, а потом второе. Но там было ещё и покрывало! Вот только сдёрнуть его не получилось. Часть ткани прилипла к плечу, а это плохо. Значит, из раны выделяется жидкость и она воспалена, причём сильно. Ремень он снял и видимо начал шевелить рукой. Дурак-то! Нельзя было вообще трогать это место! Не буду же я постоянно швы спиртом поливать! Сожгу всё кожу и что в итоге?!

 — Что с ним? — Морик сел раньше, чем проснулся, но голос у него со сна был грубым и низким, а ещё напуганным.

 — Обострение придурковатости, — резко бросила я, — Буди Виера и идите немедленно в лес за ромашкой и обязательно найдите корень лопуха. Наберите ещё какой-нибудь травы, пригодится всё.

Морик мешкал несколько секунд, а потом раздался какой-то шорох и негромкое:

 — Виер, подъём!

–  Что?! — тут же подскочил парень и заозирался, но увидел меня и тут же изменился в лице, — Ему хуже?!

 — Пойдём, — Морик тут же пружинисто поднялся и направился на выход.

Вот за что мне нравился усач — это за молчаливость. В нужных местах. Сказано — сделано. Он и я понимали всё. Мы разные, но можем говорить без слов. По моему решительно-жалостливому лицу итак всё понятно.