Долгое прощание

– Как вам, сударыня, показалась Асенкова в роли Керубино?

– Ах, князь Пётр Андреевич, - отвечала рыжеволосая красавица с мягкой романской певучестью в голосе, - я ушла после первого действия. Стоило этой травести появиться на сцене, как сразу какая-то молодёжь устроила le tapage. Хлопали ей где надо и не надо при каждой реплике! У меня разболелась голова...

– Это возмутительно! Как пускают их в храм Мельпомены!
– какой-то длинноногий попрыгунчик во фраке хотел понравиться всем сразу.

– И что обидно - буквально под нашей ложей!

– Я подам записку Леонтию Васильевичу с предложением учредить специальную театральную охрану...

– начал было попрыгунчик, но на него посмотрели так, что он понял: начальника этого департамента упоминать здесь моветон.

– Но асанже им сделал Пушкин так, что они умолкли, - заметил высокий Пётр Андреевич, протирая свои круглые очки.

– Да, господа, я сидел как раз за креслами, - трескучим баритоном сказал уланский полковник.
– Они обозвали его дураком за то, что равнодушен к спектаклю и Асенковой.

– Ах, господа, я знаю!
– воскликнула высокая полная дама весёлым почти детским голосом.
– Это всё Американец - он подкупил этих молодых людей. Подумайте сами - откуда у них деньги на партер?

– Откуда у этого сочинителя деньги хотя бы на партер?
– спросила рыжеволосая красавица с негодованием.
– Экономит на платьях своей Natalie, chipe у нашей grand-mеre...

Обмахиваясь веером, хозяйка дачи подошла к рыжеволосой красавице и зло прошептала:

– О чём и где ни заговоришь, все свернут на Пушкина.

– Изверг рода человеческого, - прошипела та в ответ.

– Крепитесь, дорогая Идалия! Ваш поручик вот-вот должен прийти. Я послала ему вчера билет.

К даме подошёл уланский полковник:

– Позвольте, Мария Дмитриевна, вашу ручку! Ваши знания общества и наблюдения столь же изящны и тонки, как вкус суфле из бекасов вашего почтеннейшего Карла Васильевича. Так вот, господа, Пушкин им сказал: "Я бы надавал вам пощёчин, да Асенкова сочтёт их за аплодисменты". Каково?

И полковник расхохотался.

– А правда, господа, - попыталась сменить тему Мария Дмитриевна, - что Щепкин сказал об её игре: "Вы были так хороши, что гадко было смотреть"?

– Щепкин?
– театрально выгнулся полковник.
– Мы с ним вместе не служили.

– Он приезжал сюда прошлой зимой на юбилей Сосницкого - я их принимала, - и Мария Дмитриевна постаралась перевести разговор на театральные анекдоты.
– Хотя какой юбилей? Тридцать пять лет со дня поступления в театральное училище к Дмитриевскому. Учился у самого Дидло. Но вы же знаете этих актёров - они готовы из всякой le un rien устроить праздник! А Карл Васильевич большой поклонник искусства: я предложила table d"h^ote у Фелье, но Карлуша пригласил их к нам на простой en russe домашний обед...

На ставшую поговоркой популярную цитату полковника никто не отреагировал, его это задело, и тогда он несколько нарушил границы дозволенного:

– Но и Дидло мне надоел...
– начал было он.

Но рыжеволосая Идалия закатила глаза под лоб и трагично произнесла:

– Это уже просто невыносимо!

Полковник с удивлением взглянул на неё и толстокоже продолжил:

– А вот ...
– он поднял брови и глаза кверху так, что лоб его пошёл складками, - собственноручно соизволил начертать на её прошении о прибавке: "Никакой прибавки сделано быть не может, ибо она никаких успехов не сделала..." О каких успехах было написано?

– Oh mon dieu!
– воскликнула Идалия.
– Какие успехи ожидались от актёрки после брильянтовых серёг!

– Полковник, полковник! Держите себя всё-таки в руках, дорогой Сергей Сергеевич!
– предостерёг Пётр Андреевич, расстёгивая верхнюю пуговицу своего строгого сюртука.

– Нарышкинских!
– снова расхохотался полковник, не удержав себя всё-таки в руках.

Вошёл красивый поручик-кавалергард. Щёлкнув каблуками, отдал общий поклон головой и склонился над протянутой рукой Марии Дмитриевны.

– Опаздываете, Жорж, заставляете себя ждать и томиться, - едва слышно проговорила престарелая фрейлина.
– Она пожелала оранжад со льдом.

Жорж сперва подошёл к Петру Андреевичу.

– Рrince, - наклонил он голову и протянул руку для пожатия.

Средний палец Жоржа украшал большой перстень с портретом. "Рrince" шепнул поручику:

– У нас не принято, дорогой Георг, выражать столь открыто свои монархические убеждения. Злоязыкий Пушкин уже пустил слух, что вы на пальце носите портрет обезьяны.

Последние слова прозвучали достаточно громко, чтобы одна из дам фыркнула в бокал.

– Господа, - виновато произнёс Жорж, - посмотрите на эти черты, - он протянул перстень перед собой, - похожи ли они на господина Пушкина?

Полковник снова расхохотался:

– Браво, поручик!

– Это портрет Генриха Пятого, и я не намерен скрывать свои взгляды: династии имеют право от Всевышнего на власть и управление народами.

– Их нужно резать или стричь. Наследство их из рода в роды ярмо с гремушками да бич, - пробормотал князь Пётр Андреевич.

– Поручик! Вы известный легитимист!
– воскликнула из своего угла Идалия.
– Принесите же мне оранжад, я жду!
– добавила она капризно.
– Скучно, господа!

"Это же они... Штатский князь - Вяземский, в очках, конечно, он!
– догадался Игорь.
– А эта красавица - Полетика! Идалия... Как она неё похожа Маринку! Марья Дмитриевна - Мария Дмитриевна... Знакомое же имя..."

Жорж взял на столике высокий бокал со льдом и соком и подошёл к Полетике. Склонившись к её руке, прошептал на французском:

– Vos doigts odeur de l'encens... Я так тосковал эти дни. Когда мы сможем встретиться?

– Завтра. Муж будет в полку весь день.
– Идалия поднялась с кресла и громко произнесла: - Поручик! Дайте опереться на вашу руку, проводите меня в беседку. У меня голова кружится от этого солнца.

Они прошли мимо Игоря, не заметив его, притаившегося за высоким кустом отцветшей сирени. "Дантес!" - с удивлением и каким-то ужасом узнал в поручике-кавалергарде пр'oклятую русской культурой личность. Дантес читал французские стихи: