Дом огней

Захожу в трейлер, ложусь на скамейку. Очень хочется спать, глаза слипаются.

– Хорошо, хватит, – сказал Джербер. На этот раз он сам прервал повествование. Рассказ был настолько детальным, подробным, прочувствованным, что психологу стало тяжело.

Эва послушно умолкла.

Гипнотизер сидел на кровати рядом и смотрел на девочку. Был не в силах сдвинуться с места и не решался вернуть ее к реальности.

Я копал полдня, так что пей без фокусов!

Напоить ребенка молоком со смертельной дозой героина – обман жестокий, но, по сути, не лишенный сострадания. По крайней мере, мальчик не испытает боли. Но «синьора с татуировками» вылила молоко с наркотиком. Какой тогда способ избрали проходимцы, чтобы избавиться от маленького заложника? Гипнотизер не хотел знать.

Все это выдумки, твердил он себе. Но и сам в это не верил.

Что творилось вокруг него? Откуда взялась эта история? Почему мысль о том, что мальчик мог существовать в реальности, продолжала сверлить его мозг?

Синхроничности с исчезновением Дзено Дзанусси можно было признать совпадениями. Но Пьетро Джербер не мог игнорировать или отрицать тот факт, что сам тон изложения был ему поразительным образом знаком.

Голос повествователя казался голосом Дзено.

И только тот, кто был знаком с малышом Батиголом, пусть недолгое время, мог это заметить. Только тот, кто жил с ним рядом, мог ухватиться за тонкую связующую нить, ведущую от одного события к другому. Уловить некую постоянную фоновую ноту.

Или, может быть, это я схожу с ума.

Он как психолог не мог априори исключить того, что стал жертвой внушения. Но также пребывал в убеждении, что, будь эта девочка даже чрезвычайно одаренной актрисой, ей никогда не удалось бы пробудить в нем такое сильное ощущение сопричастности.

Попросту потому, что Эва ни за что и никогда не могла бы знать, что чувствует Джербер, разве что умела читать его мысли. Эти эмоции формировались годами, оседали в воспоминаниях и образах и закреплялись в памяти.

Как можно воспроизвести или симулировать столь личное чувство?

Вот почему гипнотизер еще не был готов дослушать до конца. Завтра, сказал он себе, отложим до завтра. Он глубоко вздохнул.

– Теперь посчитаем вместе до десяти, и ты откроешь глаза.

14

Он ушел из дома раньше синьоры Ваннини. Выйдя из комнатки Эвы, столкнулся с домоправительницей, которая встретила его недоуменным взглядом, возможно спрашивая себя, к чему такая спешка.

А может, просто взглянула мне в лицо, сказал себе Джербер, понимая, что вид у него удрученный.

Женщина сообщила, что Майя, воспользовавшись тем, что доктор проводит сеанс, пошла прогуляться.

Психолог едва обратил внимание на ее слова.

– Скажите ей, что я приеду завтра, – бросил он на ходу.

Ему вовсе не хотелось видеть Майю, не было настроения. И представить только, что по пути сюда он не думал ни о чем другом, только о том, с каким выражением лица примет девушка редкую книгу, приобретенную специально для нее. Он насладился бы, видя, как она ошеломлена, как на белоснежной коже щек проступает румянец.

На обратном пути во Флоренцию томик в пурпурной обложке так и лежал на сиденье «дефендера», бесполезный, как все, что в жизни легковесно, когда эту самую жизнь словно подавляет реальность. Ныне ничтожный дар казался ему неуместным. Ведь он ездит сюда не для Майи, а для Эвы. Как он мог так быстро об этом забыть?

На самом деле, ведя машину ясным вечером конца февраля, Джербер был прежде всего зол на самого себя и искал повод для самобичевания. Плененного мальчика из истории Эвы нельзя было освободить, доктор никак не мог помочь ему. Никто не мог.

Если предположить, что мальчик вообще существовал.

Но последнее соображение утрачивало смысл: истории, касающиеся детей, даже вымышленные, глубоко трогают душу.

Я копал полдня, так что пей без фокусов!

Фраза негодяя не выходила из головы. Поэтому психолог должен был все выяснить.

– Ну как ты? Сколько лет, сколько зим, – раздался пронзительный голос из смартфона, лежащего рядом с книгой для Майи.

– Хорошо, – отозвался Джербер, не отвлекаясь от дороги и всячески стараясь скрыть то, что его мучило. – А ты? Глория? Девочки?

– Спасибо, превосходно.

Уже долгие годы они с Ишио перезванивались редко и выходили на видеосвязь, только чтобы поздравить друг друга с Рождеством. В последний раз они лично встречались на похоронах синьора Б.

– Ты ни разу не приехал в Милан нас проведать, – упрекнул кузен. – Уж не помню, сколько раз я тебя приглашал.

Он работал в коммерческом банке и занимался биржевыми инвестициями. Такое и во сне не снилось, когда они были детьми. Но по сути, дело житейское, верно? Мальчиком Ишио хотел исследовать вулканы и твердил об этом так убежденно, что Пьетро был уверен: у него получится. Но сидячая работа добавила ему килограммов двадцать веса и отняла по меньшей мере десять лет жизни, поскольку он выглядел куда старше Джербера, хотя они были практически ровесниками.

– Я звоню тебе по причине, которая тебя удивит, – начал психолог. – Может, в том, о чем я хочу тебя спросить, мало смысла, но мне нужно знать…

– Ты можешь спрашивать меня о чем угодно, Пьетро, – успокоил его собеседник. – Говори, что происходит?

– Ты никогда не вспоминаешь о лете девяносто седьмого? – выпалил Джербер. Он боялся, что передумает и сведет разговор к обычной болтовне: и сам не опозорится, и Ишио никогда не узнает о цели звонка. – Весной умер твой пес, и родители тебя отправили к нам, чтобы ты отвлекся.

– Пудель Сатурно, – вспомнил Ишио. – Я и забыл совсем.

– А о Дзено Дзанусси ты иногда вспоминаешь?

Прошло несколько секунд, прежде чем кузен заговорил.

– Вспоминаю каждый раз, когда мои дочери пропадают из поля зрения, – признался он, выдохнув весь воздух, скопившийся в легких, словно освобождаясь от страха, в который никогда никого не посвящал. – Даже сейчас, когда они подросли, – прибавил Ишио. – Когда я отвожу их в школу или на спортплощадку, стою столько, сколько могу, и гляжу им вслед. Или когда мы выезжаем куда-нибудь, сидим с друзьями в ресторане, я отвлекаюсь от беседы, от общего веселья и ищу взглядом Клаудию и Федерику. Никто этого не замечает. И когда я вижу, как они развлекаются с друзьями, чувствую себя самым счастливым человеком в мире.