Донор

– - Маня!
– - заорал я подбегая.
– - Здравствуй! Весь месяц б-боялся звонить, чтоб не с-сглазить! Видишь, как все обошлось. С-слава Богу!

– - Здравствуй-от, милок! Ты чегой-то так расшумелси здесь? Это те больниса-то, а не бардак.

Аккуратная девка лет тридцати с порочным, со следами сильного былого пьянства, лицом, в белой косынке на стриженной под машинку голове, равнодушно смотрела на меня.

– - Маааня!
– - заорал я.
– - Ты что, не узнаешь?! Это я, я т-тебя оперировал! А п-потом улетел в К-коктебель, -- уже тихо добавил я.

– - Меня оперировала-то Роза Львовна! Она у нас тут гнойным-то заведывает, -- заявила эта сука и равнодушно посмотрела на меня ...

На следующий день Манька прибежала ко мне -- я тогда заведовал только что открывшимся отделением хирургии сосудов -- и, громко плача и причитая, набросилась с поцелуями, дыша в лицо свежим запахом дешевой водки, норовя поцеловать руки.

– - Борис Дмитрич-то!
– - рыдала Манька в голос.
– - Не признала я спасателя маво! Прости меня, гниду-от! Век тя помнить буду! А Розка-то не казала, сука!

– - Ты, н-наверное, и не с-- спрашивала, -- сказал я, выдираясь из ее объятий.
– - Она тебя в-выходила. Выходила! П-понимаешь? Без нее ты бы т-точно п-померла...

– - А то! Жива ведь, гляди-от, Борис Дмитрич-то! Все, что хошь, сделаю для тебя. Вспомнила я, как ты ссаки-то мои через трубочку железну в ведро слявал!

Она ходила за мной по пятам и ныла с сильным уральским акцентом:

– - Борис Дмитрич! Дай руки-от отцелую-то, спасатель!

Я иногда подставлял ладонь, и она успокаивалась. Через месяц она исчезла..

Мотэлэ за несколько лет умудрился протащить меня по всем отделениям огромной клиники: неотложная хирургия, плановая, гнойная, травматология, сосудистая хирургия, легочная и сердечная. Я оперировал все. У меня была хорошая техника. Хирурги из соседних клиник и больниц приходили и смотрели. Я рассекал и сшивал ткани с обеих рук. Вымуштрованные многолетней игрой на фортепиано пальцы могли творить в ране, как мне казалось, почти все.

Я начал постепенно понимать, что в моих руках, помимо хорошей техники, сокрыто что-то еще, что не определяется терминологически, но что я отчетливо ощущал ... У меня была самая низкая в клинике послеоперационная летальность, хотя я больше других оперировал нестандартные хирургические случаи, грозящие осложнениями: тяжелые панкреатиты, нагноившиеся кисты поджелудочной железы, автомобильные травмы, огнестрельные и ножевые ранения грудной клетки... Однажды на очередной конференции Мотэлэ сказал, что после моих операций раны не нагнаиваются... Я и сам часто вспоминал оперированную когда-то Маньку, которая по всем хирургическим правилам должна была умереть.

Я оперировал запущенный рак пищевода. Когда я удалил опухоль, оказалось, что сшить между собой оставшиеся короткие концы пищевода без сильного натяжения невозможно. Это означало, что в ближайшем послеоперационном периоде швы разойдутся -- и пища станет поступать в грудную клетку. Я максимально высвободил оба конца, но натяжение между ними в области швов осталось.

– - Не стоит накладывать анастомоз, Боря!
– - сказала одна из ассистентов, доцент кафедры, тучная пожилая женщина, всегда потевшая в операционной, и отвела мою руку с иглодержателем.
– - Не старайся. Швы все равно прорежутся. Зашей наглухо оба конца и наложи гастростому.

– - Всю жизнь п-питаться через трубку, вставленную в желудок?! Ему нет и п-пятидесяти!
– - обиделся я, хотя знал, что она была права: при таком натяжении концов они непременно разойдутся, и никакими швами их не удержать.

– - Нет!
– - не согласился я.
– - Накладываем анастомоз п-пищевода! Дай самую т-тонкую иглу и такие же нитки, -- обратился я к сестре.

Свет в операционной стал меняться на зеленый, запахло хвоей...

– - Я не буду ассистировать тебе!
– - заявила вдруг доцентка и начала демонстративно стаскивать перчатки.
– - На третий день швы прорежутся, и он станет умирать мучительной смертью от медиастенита...

Я заканчивал операцию с одним ассистентом, иногда обращаясь за помощью к операционной сестре.

Мужик температурил с первого послеоперационного дня. На третьи сутки я остался дежурить возле него, понимая, что это ночное бдение -- ерунда: развитие недостаточности анастомоза -- процесс длительный. Это не внезапный разрыв трубы с кровотечением в живот, как при внематочной беременности...

За состоянием больного следила вся клиника. С еще большим интересом они следили за домокловым мечем у меня над головой... Публика не одобряла моего якобинства в операционной, но еще больше осуждала демарш доцентки...

Сидя той ночью у кровати больного, я обратил внимание, как все вокруг вдруг стало зеленеть и запахло свежей хвоей, и отчетливо понял, что анастомоз в порядке, как будто только что видел его и трогал руками, и что недостаточность швов мужику не грозит, а температура через день-два спадет... Я переоделся и на попутной машине скорой помощи отправился домой.

Когда через две недели мужика выписывали из клиники, Мотэлэ зашел в ординаторскую и, усевшись на мой стол, заявил, глядя в потолок:

– - Чудеса бывают, ребята! Я сам видел чудеса почище Борькиной операции на пищеводе. Он, конечно, ждет ордена или денег и правильно ждет. Я бы дал, будь моя воля. Однако в Талмуде написано, что чудеса нельзя приводить в доказательство. Поэтому просто скажем ему: "Спасибо, мальчик. Ты молодец!".

Все зааплодировали, а Мотэлэ, который слез с моего стола и направился к двери, вдруг приостановился и добавил:

– - Если мне понадобится операция, лягу на стол к Борьке, -- и вышел из ординаторской...

Я много и широко оперировал в свои 25. Ездил в другие клиники на консультации, вылетал в районы на самолетах Санитарной авиации, чувствуя постоянно недоброжелательство и раздражение за спиной... Мотэлэвы доцентки-фаворитки не прощали мне не только ошибок, но более всего --удачных операций... и традиционная хирургия переставала нравиться мне. Так уже было с джазом и теннисом. Так было с факультетом журналистики в Ленинграде, откуда, проучившись год, я пошел сдавать экзамены в медицинский.

В это время появилась серия публикаций о первых пересадках сердца человеку. Кристиан Барнард сразу стал моим кумиром, сильно потеснив Мотэлэ.

– - Мотэлэ!
– - сказал я однажды, зайдя к нему в кабинет без разрешения.
– - Я с-собрался уходить из к-клиники.

– - Аидыше коп!
– - буркнул он, не поднимая головы.
– - Кто тебя опять обидел? Доцентки? Или ты уже метишь на мое место?

– - Мне стало не интересно в общей хирургии... Я хочу заниматься п-пересадкой с-сердца. Эта п-проблема т-тянет к с-себе, как м-магнит. Само с-слово т-трансплантация действует, как н-наркотик...