Эхо древних рун

Она вгляделась в лицо, покрытое светлым золотисто-коричневым загаром, — впечатляющий контраст с копной белокурых волос. Они были такими же непослушными, как и в прошлый раз, и торчали прямыми неровными пучками на макушке, словно он сам пытался их подстричь. В удивительной голубизны глазах промелькнула искорка веселья, когда он быстрым взглядом окинул ее наряд. Мия вдруг вспомнила, во что одета, и почувствовала, что краснеет до корней волос.

— Хокон к вашим услугам. — Должно быть, она выглядела озадаченной, потому что он уточнил: — Это мое имя, не возражаете? Обойдемся без формальностей.

— О, хорошо. Да, а где же профессор? — Она стянула края халата вместе и скрестила руки на груди, чтобы не распахивался.

Маттссон не упоминал, что Хокон Бергер будет участвовать в раскопках, поэтому увидеть его на пороге своего дома было, мягко говоря, шоком.

— Он не приедет. У бедняги на прошлой неделе случился сердечный приступ. Вместо себя он назначил главным меня.

— Боже, как он сейчас себя чувствует? — Тревога о человеке, которого она никогда не видела, но чья уютная доброта сквозила в их телефонных разговорах, на мгновение вытеснила в ее голове все остальное.

— Потихоньку поправляется, но врачи предписали полный покой. Не то чтобы я думаю, что он подчинится, но все же…

— Я понимаю. — Она попыталась переварить тот факт, что ей придется все лето работать не с милым пожилым профессором, а с этим человеком, который нарушил ее внутренний покой, просто взглянув на нее. Черт возьми.

— Он сказал, что должен был остановиться у вас и что я могу занять его комнату. Вы не возражаете? Или мне все же воспользоваться палаткой?

— Комнату? О! — В процессе обсуждения планов Мия предложила профессору вторую спальню на лето. Она не была уверена, что хотела бы оказать такую же любезность Бер… Хокону, но отказать было бы неучтиво.

— Я так понимаю, комната у вас уже готова? — Хокон выглядел так, словно сомневался в этом, и по какой-то причине это ужасно разозлило Мию.

— Я сама только вчера приехала, так что у меня еще не было времени все как следует организовать, — язвительно ответила она. — Вообще-то я никого не ждала так рано.

— Мы всегда начинаем ровно в восемь. Стремимся использовать как можно больше дневного света. И вы ведь одобрили первое июня как дату начала работ.

Боже, да он грубиян. Она знала, что скандинавы не обмениваются любезностями, как англичане, и часто могут показаться резковатыми, когда обсуждают дела, но этот парень переходит всякие границы…

— Конечно, но…

— Если вы покажете мне мою комнату и дадите простыни, я сам застелю постель.

Мия глубоко вздохнула и чуть не сказала ему, что в любом случае рассчитывала на это. Она ему не рабыня. Однако что-то заставило ее прикусить язык и ответить очень вежливо:

— Вы не могли бы дать мне минутку? Если не возражаете, подождите здесь, внизу, — она указала на кухню, и он кивнул:

— Конечно.

Не говоря больше ни слова, Мия повернулась и побежала вверх по узкой лестнице в комнату, которая раньше принадлежала бабушке Элин. Мысленным взором она все еще видела бабушку — как та стоит у окна и смотрит на озеро и остров вдалеке. Это был ее любимый вид, и они часто проводили время в тишине, созерцая красоту окружающей природы. Ранними утрами озеро бывало гладким, как зеркало, отражая солнечный свет тысячью сверкающих призм. Из этого окна его видно было только в просветы сквозь множество берез и елей, соревновавшихся друг с другом в разнообразных оттенках зелени. Этот вид словно останавливал время, и было легко представить, как люди тысячу лет назад с благоговением смотрели на то же самое.

«Только подумай, — говорила Элин, — какой-нибудь вождь викингов стоял у двери в свой дом, оглядывая этот самый пейзаж. Могу поспорить, ничего не изменилось».

Мия тряхнула головой и попыталась сосредоточиться на настоящем. Из комнаты были убраны все бабушкины вещи, кроме мебели. Девушка попросила мать сложить все в коробки и держать их в гараже до тех пор, пока не почувствует себя в состоянии разобрать их должным образом. Это время еще не пришло, боль продолжала оставаться слишком острой. Но ей нужно было привыкнуть к этому, и норвежский парень ждал. Она открыла окно, чтобы впустить в комнату немного воздуха.

— Можете подниматься! — крикнула она вниз и открыла старый шкаф на лестничной площадке, в котором лежали бабушкины простыни.

Когда она обернулась, Хокон стоял рядом с ней, головой почти задевая низкий потолок. Она сделала шаг назад и протянула простыни, затем указала на комнату бабушки.

— Вот здесь должен был жить профессор. — Подумав, что в глазах молодого человека комната, должно быть, выглядит весьма убого, добавила: — Простите, чем богаты. Может быть, вы в конце концов предпочтете палатку.

Он быстро огляделся, затем пожал плечами.

— Все в порядке. Я становлюсь слишком стар для походов. Здесь будет намного суше, чем в палатке, и, возможно, теплее.

— Не стоит быть слишком уверенным, — пробормотала Мия.

Сколько ему было на самом деле лет? Когда они встретились в первый раз, она прикинула, что около тридцати, может быть, тридцать с небольшим, но сказать наверняка было трудно.

— Что вы сказали?

— Ничего. Я просто хотела спросить, вы тоже профессор?

— Пока нет, но у меня докторская степень. Я специализируюсь на артефактах викингов и надписях, но не выношу сиденья взаперти круглый год, стараюсь проводить лето на разных раскопках. С профессором Маттссоном работаю последние пять лет.

Он бросил на нее взгляд, как бы говоря: «Достаточно тебе этого?», и Мия решила, что он просто невыносим. Прежде чем продолжить с ним общаться, она хотела переодеться и выпить чашку чая.

— Ладно, тогда мне лучше пойти одеться.

— Конечно. Спасибо. — Он указал на простыни. — Я не спал ни на чем подобном с тех пор, как умерла моя бабушка.

Мия не была уверена, издевается он над ней или нет.

— О, они сделаны вручную, а моя бабушка сплела кружева.

Это были старомодные простыни с кружевной каймой и вышитой монограммой. В наши дни большинство людей даже не знали бы, как застелить ими постель, так как они выглядели как две односпальные простыни с одеялом или валиком сверху. И нужно было перевернуть верхнюю простыню вверх ногами, чтобы монограмма была видна правильно. Теперь она жалела, что отдала их ему.