Эхо Карфагена
Шрифт:
Наконец он продолжил минут через десять.
– Я начну рассказ. Уж как получится. Я не особый оратор. Но общий смысл уж как-то донесу. Давай, прямо сразу к теме. Во время войны я попал в Освенцим. Но знаешь, в то время в Освенциме у меня среди заключенных был особый статус. Все же врачей не хватало, а периодически вспыхивали эпидемии тифа. Я мог довольно свободно перемещаться по лагерю. Но все равно, иногда череда дней своей монотонностью и беспросветностью не оставляла никаких надежд. Нам казалось, что этот лагерь, и мы в нем были вечно. И будет вечно. А все воспоминания о прошлом казались сном. Мне тоже становилось тошно, и иногда посещали мысли, что можно это все быстро прекратить. Мы довольно часто это видели: измученный узник кидался на проволоку и погибал либо от тока, либо его расстреливали охранники. Так что выбор был у всех. Помню как-то зимой, когда мы лежали после отбоя по четверо на
– Да, дед, такого мне отец не рассказывал, – покачал головой Сергей.
– Помню, там у нас был еще один врач. В бараке тоже где-то лежал на нарах. Где точно, не помню в темноте было не разобрать. Как потом оказалось, уже после войны, это был Виктор Франкл. Знаменитый врач психотерапевт! Представляешь! В нашем бараке! И представляешь, я потом ездил на его лекции, которые он читал по всему миру. И книгу его прочитал «Сказать жизни- да». Представляешь, там этот случай описан! Просто невероятно! Я читал, у меня слезы на глазах были. Все так ясно вспомнилось. В ту ночь он говорил, что из нас хотят сделать животных. Но только если мы сдадимся, сами этого захотим, тогда только это удастся. Что наверняка могут с нами сделать- так это расстрелять или отправить в газовую камеру, а оттуда в крематорий. Убить могут. Но сломать нашу волю они не могут. Пока каждый не сдастся. Виктор сказал, что мы просто забыли, но у каждого из нас есть ради чего жить. Просто надо вспомнить, – голос старика дрожал.
– Знаешь, а я бы не знаю, как бы поступил. Терпеть эту безысходность может и не стал. Ну не на проволоку, а кирку бы в голову надзирателю загнал, а там будь что будет, – задумчиво сказал Сергей.
– Ну там вариантов много не было бы. Сразу расстреляли бы. Да, кто-то не выдерживал. Но вот после той ночной лекции, проповеди, называй как хочешь, но утром никто из нашего барака на проволоку не пошел. Я потом после войны посещал его лекции, и кое что для себя понял.
Старик помолчал, потом посмотрел в глаза Сергею.
– Можешь сказать ответ на главный вопрос, – старик продолжал посмотреть на Сергея. – Сережа, а в чем смысл твоей жизни?
– Честно говоря, я приехал навестить деда, о котором узнал меньше недели назад. Я кажется провожаю тебя в последний путь, ну или как там говорят? Такие философские вопросы так сразу не осилить. – Сергей развел руками. – Спрашивал ли я, в чем смысл жизни? Иногда этот вопрос возникал. Но честно говоря, я думал, что подумаю о нем на пенсии.
– На пенсии ты уже не про этот вопрос будешь думать, а возможно вот так общаться со своим внуком перед тем, как уйти куда то, откуда не возвращаются. А я после посещения лекций Франкла после войны задумался крепко. Деньги у меня были, даже много денег, работать не нужно было бы. Но без работы, чем себя занять? Я многих обеспеченных людей наблюдаю. В клубах всяких, на выставках, во всей этой суете «высшего света». Они просто иногда не знают, чем себя занять. Самое страшное, это наследники больших состояний, если они не нашли себе цель. Те, у которых нет никаких целей. Но есть деньги. Они или сливаются очень быстро в алкогольно-наркотическом тумане, или начинают заниматься какой-то невообразимой хренью, лишь бы что-то делать. И я однажды понял: цели самой по себе в жизни нет. На все человечество нет единой цели. Мы не можем взять и спросить у жизни: «жизнь, в чем же моя цель? Зачем я здесь?».
– Дед, ну мы тут на лавочке на этот вопрос не ответим, – начал было Сергей.
– Ну уж Сережа, тут ты меня не перебивай. Я пока в форме, буду рассказывать. Ну так вот, скорее, это жизнь нас каждый день спрашивает, спрашивает каждого: «Какой смысл ТЫ сам нашел в жизни? Что ты решил со всем этим своим существованием делать?». Все просто: каждый должен решить какой смысл он решает придать жизни. Какой смысл захотим, такой и будет. И никто нам со стороны его не даст. Могут показать пример, вдохновить. Но тут уж сам каждый решает. Есть еще те, кто пытается этот смысл навязать. Но это уже для толпы. Тот, кто думает- смысл ищет сам.
И я решил, я буду делать то, что мне интересно. И это будет хорошо, главное, чтобы мои действия не вредили другим. И я решил копать этот секрет, что оставили нацисты после себя. Я занимался ведением бизнеса, основывал фонды. Делал то одно, то другое, но всегда помнил об этой своей цели. Всегда. Вот это и стала моей целью, моим смыслом. Как шахматная партия, которую ты играешь всю жизнь. Мне это было действительно интересно. Конечно, я к концу жизни стал буквально одержим этой целью. А теперь я хочу передать эстафету тебе, Сережа. Потому что так случилось,
что вдруг я обернулся, а я уже умирающий старик, а разгадку не нашел. Я даже не знаю, близко ли я подошел к разгадке.– Дед, ты конечно извини, но о чем ты говоришь? Какая загадка? Что стало смыслом твоей жизни?
– Ах, да. Тут уж извини, мысль петляет, так что ты меня периодически возвращай к нити рассказа, – усмехнулся дед. – Секрет. Тайна.
Дед опять задумчиво посмотрел на озеро и погрузился думами куда о далеко. Сергей ждал, когда дед снова заговорит.
– В общем, перейду к сути. Уже практически перед самым освобождением в лагере была очередная эпидемия тифа, из медикаментов мне выдавали на день пачку аспирина. Это при том, что у меня от жара и лихорадки в мучениях лежало человек по 50. И это только те, кто был закреплен за мной. Все что я мог, это поддерживать их словом. Некоторые из обслуживающего персонала тоже подцепили тиф. И меня направляли помогать ухаживать и за ними. Там я постоянно соприкасался с одним врачом, таким же молодым, как и я. Отто. Я от той работы не противился, там были варианты разжиться медикаментами, которые немцы на своих не жалели. И мне удавалось что-то раздобыть для своих подопечных в медицинском бараке. Я немецкий уже тогда неплохо знал, но вида особо немцам не показывал. Подумал, что этим козырем мне светить не стоит. Они и так мне поблажки давали из-за моей специальности. И вот, как-то раз попадает в палату водитель, который возил какое-то начальство. Довольно крепко его прихватило.
Звали парня Марк Вебер. Забавный такой был, пока не слег окончательно, все записывал в своем дневнике. Говорил, что этот дневник ведет с самого начала войны. Он своего шефа так и возил с места на место, по-моему, с 1937 года. Они крепко сдружились. В общем, парень повидал всякого. А тут, лежа на койке, он начал понимать, что ему, похоже, конец. Я уж навидался этого среди заключенных. Начало болезни внезапное и характеризуется ознобом, лихорадкой, упорной головной болью, болью в спине. Через несколько дней на коже, сначала в области живота, появляется пятнистая розовая сыпь. Сознание больных заторможено, некоторые впадали в кому, многие больные дезориентированы во времени и пространстве, речь их тороплива и бессвязна. Температура постоянно повышена до 40°C и резко снижается примерно через две недели. Во время этих тяжелых эпидемий до половины заболевших погибали.
Парень промучился неделю в бреду. Но до того, как начать бормотать в бреду всякие вещи, он, видимо понимая, что скорее всего не выживет, начал как будто исповедоваться Отто. Они можно сказать сдружились за это короткое время. Я постоянно сновал туда- сюда, занимаясь своими делами. Эти двое меня как будто не замечали. А я неожиданно для себя стал вслушиваться в то, что говорил Марк. И уже ловил каждое слово. Конечно, я слышал не все. Но они постоянно разговаривали, темы часто повторялись. И я постепенно сложил общую картину того, что Марк поведал Отто.
Дед остановил рассказ и устало посмотрел на Сергея, – Сережа, то что ты услышишь, может показаться ахинеей. Но ты просто дослушай до конца.
Сергей кивнул.
– Марк и Отто часто возвращались к так называемой Тунисской кампании, что происходила в Африке в основном на территории Туниса. Для фашистов это был полный крах в Африке. Эти двое с горечью обсуждали, что там пришлось сдастся в плен более ста тысяч немецких солдатам. Как я потом выяснил, немецкая пропаганда сильно занизила эти цифры. По послевоенным данным там сдалось на милость американским войскам не менее двести пятидесяти тысяч солдат и офицеров вермахта. Ну так вот, Марк со своим шефом прибыли на территорию Африки в составе так называемого «Африканского корпуса» где-то в начале 1940 года. Для Марка это было настоящее приключение. Боевой дух был на высоте, они все тогда верили в силу немецкого оружия и ожидали скорого окончания войны. Они в постоянных поездках по континенту обсуждали это со своим шефом. Как же его звали, – дед потер лоб. – Чертов склероз, забыл. Ну да ладно. Как-то звали. Не суть.
Ну так вот. Основная база, вокруг которой и осуществлял поездки Марк располагалась в Тунисе. Вначале их с шефом поездки были вполне понятны Марку. Все связано со снабжением. Война была в разгаре, линия фронта постоянно перемещалась. С одной стороны -итальянцы и немцы, с другой- американцы и англичане. Но потом Марк стал замечать, что план их поездок изменился. Они все чаще стали приезжать в окрестности Карфагена, старого разрушенного города на территории Туниса. Марк все гадал, зачем они туда приезжают.