Ёкай

– Уютно у вас тут, – через силу произнесла Соня, оглядывая непривычный вычурный интерьер.

– Красиво, да? – мужчина не различил фальши в голосе. – Это Наташа всё. Она всю квартиру обставляла по своему вкусу, и мебель выбирала, и…

Он замолчал и поставил перед дочерью чашку горячего чая.

– Знаешь, – отец помялся. – Дед бы тобой гордился, я думаю. Он ценил вежливость.

Соня смутилась, не зная, что сказать. Вместо ответа взяла двумя руками чашку, осторожно подула на пляшущий над напитком пар и отхлебнула. Чай был дрянной, отдающий химией.

– Соня, я чего тебя позвал-то. Не просто так, понимаешь же. Да и Наташа не просто так уехала. Скажи, ты помнишь врача, который тебе в детстве помог?

Вопрос был неожиданным, и девушка едва не поперхнулась горячим чаем. Воспользовавшись удачным предлогом, она отставила чашку в сторону.

– По… Кхм! Помню, а что?

– А что было прямо перед тем, как мы к нему пошли, помнишь?

Это Соня тоже помнила ясно и отчётливо, и воспоминания были не из приятных. Она снова попыталась обойти острый момент, смягчая формулировки:

– Приехали дедушка с бабушкой из Кореи.

Отец хмыкнул, облокачиваясь о раковину, и почесал переносицу, на которой всё ещё была заметна тонкая бела полоса. Шрам, оставленный узловатой клюкой старика.

– Ну да, вот вроде того. Это за день до того было. Помнишь, что тогда произошло?

Соня поёжилась. Ей в тот момент было пять, но она быстрый, странно звучащий говор деда, кричащего что-то по-корейски, прочно отпечатался в памяти. Она не знала этого языка. Отец её не учил, а матери он вовсе был незнаком. Потом сквозь брань прорезался высокий, срывающийся от волнения голос отца:

– Не смей её так называть!

Он присовокупил к этому воплю ещё несколько фраз на корейском. Потом коротко свистнула трость, что-то влажно шлёпнуло, будто на кухне упал кусок мяса. Завыли в два голоса женщины: мать и бабушка. Они причитали на разных языках, но об одном. Рыдания – единственный подлинно интернациональный способ общения. Послышалась возня, что-то с треском посыпалось…

Соне было не до того. Насмерть перепуганная девчонка, неподвижно сидя на диване, глядела в экран выключенного телевизора. За толстым тёмным стеклом кривлялся, корча похабные рожи, мальчик лет десяти. Глаз на привычном месте у него не было – вместо них открывались и закрывались, щёлкая острыми треугольными зубами, два рта. Зато там, где у нормальных людей должен быть рот, у него влажно сверкал истекающий чем-то густым, вроде гноя, глаз. Существо ломилось в комнату, стучало ладонями по стеклу, билось в хрупкую преграду лбом. Соня сидела и ловила взглядом каждое его движение.

Потом дверь распахнулась. На пороге стояла мама, а за её спиной, мелко дрожа, переминалась с ноги на ногу сухопарая женщина, уже вплотную подошедшая к границе, за которой её ждало старческое увядание.

– Соня, к тебе тут бабушка, – с трудом произнесла мама. Её голос дрожал, дыхание с шумом вырывалось из груди, будто она говорила сквозь слёзы. На щеках матери горел лихорадочный румянец, но они оставались сухими.

Мама отодвинулась в сторону, как только Соня обернулась на голос. Пожилая женщина ринулась вперёд, сжала девочку в быстрых горячих объятиях, пахнущих нафталином, ландышем и чем-то ещё, едва уловимым, пряным. Она тоже заговорила на корейском, но у неё он скорее напоминал голубиное воркование, чем злобное пыхтение, как у деда. Соня слушала, не понимая ни слова.

Бабушка отстранилась, прижала ладонь к груди, потом провела ей по голове внучки. На покрытом тонкими ещё морщинами лице мелькнула улыбка, неискренняя, но странно тёплая. Сунув руку в карман, бабушка вытащила из него что-то, что так же торопливо сунула Соне в руку. Она собиралась произнести очередную непонятную фразу, но запнулась, бросив взгляд на экран телевизора. В прихожей что-то резко и зло гавкнул дед. Не смея ослушаться, женщина поднялась на ноги, поцеловала девочку в лоб и вышла из комнаты. Из прихожей снова зазвучали голоса.

Соня повернулась обратно к выключенному телевизору и вздрогнула. Не от страха, от неожиданности. Мальчик с глазами-ртами исчез. Как выяснилось позже – навсегда…

Соня отлично помнила тот вечер. Помнила своё единственное краткое свидание с бабушкой. Но предпочитала держать эти воспоминания при себе. Поэтому отцу она ответила кратко:

– Смутно помню. А что?

– Да ты понимаешь… Наташа вчера после твоего звонка стала разбирать вещи Маратика. Ну, я пока на кухне занят был, она… В общем, вот.

Он сунул руку в карман домашних штанов и смешался окончательно, крепко стиснув что-то в кулаке. Соня почувствовала, как по спине побежали мурашки, и поняла с болезненной ясностью: не стоило ей приезжать. Вот оно, прошлое. Не смогло заставить врасплох, не смогло прикрыться полузабытым лицом. И потому зашло с другой стороны. Прошлое – беспощадный зверь, бегущий за каждым из нас по пятам. Никто и никогда не знает, когда на него набросится его персональное чудовище.

Сонино чудовище оказалось крохотным. Оно вольготно уместилось на ладони отца, которую он протянул ей, раскрытую, потную и чуть дрожащую. Мужчина достал из кармана глиняный кругляш, на котором было изображено хмурое лицо, скалящее зубы в жутком подобии улыбки. Поделка, покрытая чуть облупившейся глазурью, походила на брелок, но сверху у неё не было колечка с цепочкой, чтобы крепить на ключи. Зато с слева и справа из глины торчало по три кусочка бечёвки с нанизанной на каждую из них бусиной цветной бусиной. Две красные, две зелёные и две белые.

– Короче говоря, – глухо пробормотал отец. – Это лежало у Маратки в игрушках. Ума не приложу, как оно туда попало. Я эту… – он явно проглотил слово «дрянь». – Эту штуку не видел уже не помню даже, сколько лет.

Он продолжал говорить, но Соня не слушала. Она протянула руку к своему давно позабытому амулету, навсегда оставившему ей привычку хвататься за левый карман, как только в поле зрения показывалось что-то необычное. Кончики её ногтей уже почти коснулись вещицы, но девушка отдёрнула руку в последний момент.

– Пап…

– Соня, ты разве его не забирала с собой?

Она покачала головой. Лицо на глиняном кругляше смотрела на неё строго. Обвиняюще. Обиженно.

– Я даже не помню, когда я его видела в последний раз. Ума не приложу. Он просто… Просто пропал когда-то.

– Ты же всегда его при себе держала. Неужто не заметила, когда он потерялся?

– Нет.

– Он твой.

Отец произнёс эту фразу неожиданно коротко и жёстко. Соня подняла взгляд, с трудом оторвавшись от разглядывания старого талисмана, и посмотрела ему прямо в глаза. В тёмной глубине его зрачков, расширенных от яркого света люстры, плескался страх. Страх и… ненависть?

– Пап, – Соня откашлялась. – Ты же не думаешь, что…

– Я думаю, что в игрушках моего сына нашёлся предмет, который никто из нас не видел уже много лет. Которого вообще не должно быть в нашей квартире. И он твой, Соня.

– Пап…

– Он твой!

Голос мужчины сорвался на фальцет, рука, на которой лежал глиняную поделку, вздрогнула. Соня схватила амулет прежде, чем сообразила, что произошло. Пальцы закололо, словно она сжала в кулаке кусок сухого льда, но это чувство быстро прошло. Вместо покалывания по ладони растеклось мягкое тепло. Отец быстро отряхнул ладони, словно избавился не от безобидной фигурки, а от отвратительного насекомого, и быстро сунул руки в карманы. Будто опасаясь, что дочь решит всучить амулет обратно.