Ельцин
Шрифт:
Ценовая реформа, отсроченная на две недели по просьбе Украины и Беларуси, началась 2 января 1992 года. Вслед за этим вступили в силу бюджетные ограничения. 29 января вышел указ № 65 «О свободе торговли», который положил конец государственной монополии, существовавшей с конца 1920-х годов. За исключением ряда запрещенных предметов, таких как оружие и наркотики, россияне могли свободно продавать и покупать что угодно, не получая особого разрешения. По сути, товарообмен в России перестал считаться преступлением. Одним из первых решений Гайдара на посту вице-премьера стало назначение председателем Госкомимущества (Государственного комитета по управлению имуществом) молодого экономиста из Санкт-Петербурга Анатолия Чубайса, которому было поручено разработать проект денационализации. В декабре 1991 года он представил подробный доклад, в котором предлагалось передавать активы «трудовым коллективам» и отменить правительственные нормы выработки и субсидии. В первой половине 1992 года были упразднены Госплан, Госстрой, Госкомцен, Госснаб, Госагропром и их подразделения; сохранилось лишь несколько промышленных министерств, почти все остальные были лишены управленческих прав и преобразованы в холдинговые компании. 20 августа 1992 года, через год после путча, Ельцин провозгласил программу, которая должна быть создать «миллионы собственников вместо нескольких миллионеров» и состояла в распределении ваучеров, дающих гражданам право приобрести акции 15 тысяч государственных компаний.
Мгновенные последствия этих мер, как хорошо известно, были ужасающими. Наперекор оптимистичным ельцинским прогнозам, ситуация не улучшилась ни к осени 1992 года, ни в следующем году, ни еще через год. В январе 1992 года потребительские цены выросли на 296 %; инфляция в 1992 году достигла фантастического уровня 2520 %, обратив в прах рублевые сбережения миллионов граждан, которые хранились под матрасами или на счетах в банках, потому что купить на них все равно было нечего. Реальный объем национального производства падал каждый год вплоть до 1996 года (на 14,5 % в 1992 году, на 8,7 % в 1993 году, на 12,7 % в 1994 году,
850
По социологическим опросам, 9 % российских рабочих в 1993 году не получили полной зарплаты за предыдущий месяц. В 1994 этот показатель вырос до 49 %, а в начале 1996 года — до 66 %. 18 % работников в 1994 году и 32 % в 1996 году вообще не получили зарплаты за предыдущий месяц. См.: Lehmann H., Wadsworth J. Wage Arrears and the Distribution of Earnings in Russia / William Davidson Institute, University of Michigan, Working Paper. № 421 (December 2001).
Статистические данные, иллюстрирующие характер изменения валового внутреннего продукта и уровня народного благосостояния, вызвали бурю возмущения политическим курсом Ельцина в годы его пребывания у власти и существенно омрачили последующие оценки итогов его эпохи. Именно из-за этих данных ни один сторонник Ельцина и его реформ не считает возможным обойтись в своих похвалах без соответствующих оговорок [851] . Напомним, что Ельцин и сам, уходя на пенсию в 1999 году, публично покаялся в том, что не оправдал повышенных надежд на плавный переход России от деспотического прошлого к изобильному будущему.
851
Даже это самое взвешенное западное исследование — Aron L. Yeltsin: A Revolutionary Life. N. Y.: St. Martin’s, 2000 — не составляет исключения. Некоторые из наиболее благоприятных мнений о политике Ельцина были высказаны либеральными экономистами. См.: Aslund A. How Russia Became a Market Economy. Washington, D. C.: Brookings, 1995; Building Capitalism: The Transformation of the Former Soviet Bloc. Cambridge: Cambridge University Press, 2002; Shleifer A. A Normal Country: Russia after Communism. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2005. Диаметрально противоположные оценки вы найдете в книгах: Hedlund S. Russia’s «Market» Economy: A Bad Case of Predatory Capitalism. L.: UCL, 1999; Hough J. F. The Logic of Economic Reform in Russia. Washington, D. C.: Brookings, 2001; Goldman M. I. The Piratization of Russia: Russian Reform Goes Awry. L.: Routledge, 2003; Satter D. Darkness at Dawn: The Rise of the Russian Criminal State. New Haven: Yale University Press, 2003.
Критики Ельцина на Западе, имя которым легион, строят свои обвинения на экономических и социоэкономических невзгодах, пережитых страной в то время. Одна из распространенных позиций заключается в объединении враждебности к любой радикальной реконструкции общества (достойной Эдмунда Берка) и левоцентристских политических ценностей. К примеру, историк Стивен Ф. Коэн пишет, что опыт Горбачева доказал, что советский коммунизм может быть реформирован и что постепенная адаптация унаследованной системы, проводимая в условиях государственного контроля и не нарушающая российских традиций, была бы предпочтительнее безрассудного прыжка в пропасть. Стремление перестроить Россию с нуля при подстрекательстве Америки привело к «демодернизации» великой промышленной державы: «Никогда еще… столь многие не падали так низко» [852] . Политолог Питер Реддуэй и его русский соавтор Дмитрий Глинский согласны с Коэном в негативной оценке перемен 1990-х годов (Россия «медленно погибала от осложнений шоковой терапии, а весь мир наблюдал за этим процессом»), но самую жестокую критику они направляют на «рыночно-большевистские» приемы, с помощью которых эти перемены осуществлялись. По их мнению, Ельцин и компания, стремясь к антимарксистским целям, действовали как настоящие революционеры-марксисты из прошлого, продемонстрировав «самоуверенную, почти мессианскую авангардную ментальность самопровозглашенной элиты, которая считает себя уполномоченной нести „прогресс“ и „развитие“… „отсталому“ большинству». Шокотерапия, в их интерпретации, была «революцией сверху», сравнимой со сталинской коллективизацией сельского хозяйства [853] . Взгляды авторов совершенно ясны уже из названий их книг: книга Коэна называется «Провалившийся крестовый подход: Америка и трагедия посткоммунистической России», а труд Реддуэя и Глинского — «Трагедия российских реформ: рыночный большевизм против демократии».
852
Cohen S. F. Failed Crusade: America and the Tragedy of Post-Communist Russia. N. Y.: Norton, 2000. Р. 41, 49, 58. См. также: Cohen S. F. Russian Studies Without Russia // Post-Soviet Affairs. № 15 (January — March 1999). Р. 37–55.
853
Reddaway P., Glinski D. Tragedy of Russia’s Reforms. Р. 306, 629, 627. Реже Ельцина обвиняли в противоположном — в бесконечной гибкости и беспринципности, но пользы в этих упреках было ничуть не больше. «Подобно многим успешным политикам, — пишет Майкл Спектер, руководитель московского бюро New York Times в 1990-х годах, — он поддается смене настроений, меняется со временами года, со страной, в которой находится, с фазами Луны. Такая тактика работает в России, которая так и не смогла решить, относится ли она к Европе или к Азии». См.: Specter M. My Boris // New York Times Magazine. 1998. July 26. Другой аналитик, который несколько раз встречался с Ельциным в обществе Ричарда Никсона, называет его самовлюбленным и «не имеющим никаких значимых целей, кроме собственного политического капитала». См.: Simes D. K. After the Collapse: Russia Seeks Its Place as a Great Power. N. Y.: Simon and Schuster, 1999. Р. 137.
Перемены, инициированные Ельциным в 1991–1992 годах, заслуживают более тонкого анализа. Для этого нужно посмотреть на те же процессы под другим углом зрения.
Во-первых, необходимо принять во внимание обстоятельства, в которых начались реформы. Спад 1990-х годов не мог не быть тяжелым, но он был не настолько тяжелым, как это часто представляют, и официальные правительственные данные, характеризующие этот период, исключают нелегальный и неофициальный сектор. Рецессия происходила на всем посткоммунистическом пространстве Восточной Европы и Евразии. Распад Советского Союза сеял хаос в снабжении и торговых потоках между государствами — членами СНГ — в этом отношении они находились в худшем положении, чем их соседи к западу. По падению объема производства положение России было не столь плачевным, как в среднем по СНГ, страна не осталась предоставленной самой себе [854] . Это произошло, несмотря на все трудности, связанные с водоворотом реформ. В России располагалось около 90 % предприятий военно-промышленного колосса Советского Союза, потребность в продукции которых после окончания холодной войны резко упала. России было бы проще, если бы она не приняла на себя весь государственный долг СССР, большая часть которого была создана усилиями Горбачева, и если бы денежная эмиссия контролировалась с самого начала, а не с 1993–1994 годов, когда бывшие республики наконец-то отказались от рубля. Россия оказалась бы в несравнимо более выгодном положении, если бы мировые цены на нефть, самый ценный российский природный ресурс, не держались на уровне ниже 20 долларов за баррель на протяжении практически всего постсоветского десятилетия. Нефтедоллары, хлынувшие на производителей в 2000-х, могли бы не допустить такого падения ВВП и помочь ельцинскому правительству избежать дефицита бюджета [855] .
854
Главные признаки перечислены в: Aslund А. Building Capitalism; Shleifer А. Normal Country; Leeson P. T., Trumbull W. N. Comparing Apples: Normalcy, Russia, and the Remaining Post-Socialist World // Post-Soviet Affairs. № 22 (July-September 2006). Р. 225–248.
855
Военно-промышленный компекс, вопросы с валютой и ценами на нефть большей частью не контролировались Москвой; не так обстояли дела с долгами Советского Союза Лондонскому и Парижскому клубам. Москва приняла эти обязательства на 100 млрд долларов в обмен на признание России законной правопреемницей СССР. В ельцинские годы долг пришлось дважды реструктурировать — в 1996 и 1999 годах; окончательно выплачен он был в 2006 году.
Кроме того, следует рассматривать ельцинскую революцию с исторической точки зрения. Проблемы, которые подтолкнули
Ельцина к штурму коммунизма, не были высосаны из пальца: они были заложены еще Лениным и Сталиным и накапливались в течение десятилетий. Загнивание системы, выражавшееся в экономическом спаде, социальном расслоении и росте отчуждения, началось задолго до того, как Ельцин в 1985 году перебрался из Свердловска в Москву. Как только эти проблемы стали явными, значительные группы элиты и общество в целом начали испытывать нетерпение и раздражение оттого, что им предлагалось обходиться полумерами. Те, кто оптимистично полагает, что советский режим можно было реформировать, не принимают во внимание это нетерпение, а также бесконтрольные перемены и неуправляемые мини-реформы, за годы перестройки превратившие повседневную жизнь большинства россиян в бедлам. Реформирование системы изнутри, как и предлагал Горбачев, казалось достойным выбором, но попытка найти окончательный выход для многих выглядела более привлекательной возможностью [856] .856
Об этом ясно говорится в статье: Fish M. S. Russian Studies Without Studying // Post-Soviet Affairs. № 17 (Oktober — December 2001). Р. 332–274, которая была написана в ответ на статью: Cohen S. F. Russian Studies Without Russia. В более общих чертах см. также: Solnick S. L. Stealing the State: Control and Collapse in Soviet Institutions. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1998.
Экономическая либерализация в сочетании с политической автократией и мощным государством, а не с расплывчатым горбачевским гуманизмом проводилась в коммунистическом Китае после смерти председателя Мао Цзэдуна в 1976 году. Возможно, по этому пути мог бы пойти и Советский Союз, хотя он был более промышленно развитой страной, не отличался свойственной Китаю этнической однородностью и не имел такого количества сельской рабочей силы. Окно возможностей применения китайской модели в СССР открылось, когда в Кремль пришел бывший председатель КГБ Юрий Андропов, взявшийся наводить в стране порядок. Но Андропов пробыл у власти слишком недолго и не был последователен в проведении собственной политики. В 1991 году, после пяти лет политической нестабильности, атомизации политического класса и подрыва государства, этого шанса уже давно не было [857] . Снятие контроля над ценами было абсолютно необходимо для высвобождения рыночных сил. Один из помощников Горбачева вспоминает, что, когда Ельцин решил отпустить цены, Президент СССР, на протяжении нескольких лет отказывавшийся «пить чашу сию», явно испытал удовлетворение оттого, что «ответственность за осуществление чреватой серьезными социальными потрясениями реформы Ельцин готов был взять на себя, избавив от этого» его самого [858] . Альтернативой могло стать восстановление централизации и бюрократизации экономики с возможностью впоследствии провести реформы в духе Дэн Сяопина. Но организационная неразбериха, отсутствие законодательной основы и национальные конфликты делали этот курс невозможным без кровопролития, которое могло бы оказаться еще более серьезным, чем резня 1989 года на пекинской площади Тяньаньмэнь [859] . Единственным вариантом, который никем не рассматривался, было полное бездействие.
857
См.: Tompson W. Was Gaidar Really Necessary? Russian «Shock Therapy» Reconsidered // Problems of Post-Communism. № 49 (July-August 2002). Р. 1–10.
858
Грачев А. Дальше без меня: уход президента. М.: Прогресс, 1994. С. 82.
859
Горбачев прибыл в Пекин с государственным визитом 15 мая 1989 года, именно в тот момент, когда начались студенческие выступления на площади Тяньаньмэнь. Демонстранты восхищались действиями Горбачева и постарались приурочить свою акцию к его приезду, считая, что в этом случае полиция проявит сдержанность. Студенты держали восхвалявшие Горбачева плакаты, которые он, возможно, видел из окна машины. После его отъезда 20 мая правительство объявило военное положение, а 3–4 июня жестоко разогнало демонстрантов.
Оценка действий Ельцина как демодернизации или трагедии с начала и до конца усиливает накал страстей, но ясности не добавляет. В 1992 или 1995 году не было никаких статистических свидетельств в пользу шокотерапии. Когда в 1999 году Ельцин объявил о своем уходе в отставку, в колыбели государственного социализма уже появилось дитя рыночной экономики. Государство передало в частные руки 60–70 % материальных и финансовых активов — от газетных киосков до угольных шахт и алюминиевых заводов. Большинство товаров и услуг продавалось по ценам, определяемым частными фирмами, ориентирующимися на собственную прибыль. Приватизация Анатолия Чубайса не имела прецедента в России, где история и культура были неразрывно связаны с государственной властью, и представляла собой самое значительное отчуждение государственной собственности в мировой истории. К 1996 году инфляция снизилась до двузначных чисел, в 1998 году, во время финансового кризиса, снова подскочила, в 1999 году опять снизилась, и впоследствии ее показатели оставались двузначными. К 1999 году в России имелась фондовая биржа (она создалась в Москве в 1994 году), десятки товарно-сырьевых бирж, сотни частных банков и огромное множество бизнес-школ. В политическом смысле важнее всего было восстановление экономического роста, который с того времени не прекращался. По продолжительности экономического спада после коммунизма Россия превзошла нормы по СНГ, но масштабы этого спада оказались меньше, чем в среднем по СНГ. При более умелом руководстве и более мудрой государственной политике экономика могла бы достичь дна несколькими годами раньше (в двенадцати государствах СНГ минимум экономического производства в среднем пришелся на 1996 год, тогда как в России это произошло в 1998 году), и соответственно на несколько лет раньше началось бы развитие экономики, а следовательно, и повышение уровня жизни.
Посткоммунистические реформы Ельцина вышли за границы экономики. Ослабив контроль государства над производством и распределением, Ельцин порвал с прежней догмой и вызвал к жизни новые социальные категории, которые не всегда пользовались любовью граждан: состоятельный средний класс, люди со средствами (народ прозвал их «новыми русскими») и сверхбогатые выскочки, «олигархи». В повседневной жизни, несмотря на все проблемы, Россия за полгода покончила с искусственным дефицитом и страшными очередями, в которых в 1990 году средний советский взрослый проводил ежедневно не менее часа, дожидаясь возможности купить колбасу, водку или спички. Если в 1990 году собственниками жилья были лишь 33 % населения, то к 2000 году этот показатель вырос до 60 %. Повысив автономию граждан, открыв для них новые ресурсы, позволяющие влиять на общественную жизнь, создав условия для развития новых интересов, реформы сформировали в стране политическое пространство [860] . Радикальные перемены, экономические и неэкономические, оказали существенное влияние и на ситуацию в мире. У России, как заявлял Ельцин со всех трибун, больше нет оснований противопоставлять себя США или Западному альянсу.
860
Отличное толкование этих понятий: McMann K. M. Economic Autonomy and Democracy: Hybrid Regimes in Russia and Kyrgyzstan. Cambridge: Cambridge University Press, 2006.
Все эти факты полностью опровергают наличие глубинного сходства между ельцинизмом и большевизмом. Ленин и революционеры 1917 года были жестокими утопистами, преисполненными безрассудной решительности построить дивный новый мир на основе универсальных концепций, враждебных концепциям капиталистических демократий. На советской территории они были монополистами, централизаторами и разрушителями правящего класса царистской эры, вместе с которым они уничтожили и другие социальные группы, например кулаков, которых они сочли не вписывающимися в новый порядок. Они подорвали равновесие и на международной сцене. В целом можно сказать, что большевики намеревались совершить «большой скачок вперед», проложив путь, по которому последуют другие. Ельцин же совершил «большой скачок наружу». Его революция, основанная на демонополизации, была направлена на то, чтобы сделать Россию похожей на другие европейские страны, дав ей азы рыночной экономики и демократии в том виде, в каком он их понимал. России, по мнению Ельцина, нужно было «в очередной раз догонять, напрягаться, делать сверхусилие, чтобы… стать как все» [861] . Ельцин разделил власть и не мешал представителям прежнего режима возвращаться в политику (как это сделали Егор Лигачев и Николай Рыжков, избранные в парламент в 1993 и 1995 годах соответственно) или заниматься бизнесом. Во внешней политике он был сторонником присоединения к международным организациям и, реалистично смотря на положение дел, соглашался на условия, выдвигаемые более сильными государствами [862] .
861
Ельцин Б. Записки президента. С. 265 (курсив добавлен).
862
По этому общему положению см.: Hanson S. The Dilemmas of Russia’s Anti-Revolutionary Revolution // Current History. № 100 (October 2001). Р. 330–335; Malia М. / in Desai, Conversations on Russia. Р. 344–346.
В политике Ельцин после 1991 года не раз нарушал демократические принципы. В 1993 году он использовал военную силу для подавления своих противников из Съезда народных депутатов, а в 1994 году — против чеченских сепаратистов. Однако, как мы увидим, в обоих случаях у Ельцина были смягчающие обстоятельства. Выдающийся специалист по внешней политике и законодатель Виктор Шейнис, который не раз расходился с Ельциным в точках зрения, в своих мемуарах подводит баланс, описывая, в чем тот был прав: