Ельцин

Испытываемые Ельциным затруднения проявлялись и на международной арене. Правительства стран по всей Евразии столкнулись с невероятно сложными проблемами, но в четырнадцати из пятнадцати постсоветских столиц сквозь мрак трудностей пробивался луч радости — радости освобождения от иностранного, то есть российского — владычества; этот чудесный эликсир нес объединяющее воздействие и обеспечил реформаторам в этих странах спокойный стартовый период. В Москве такой радости не ощущалось. Украинцы, казахи, грузины получили государственность и вошли в мировое сообщество. Ельцин же и россияне получили меньше, чем имели раньше, — всего лишь уменьшившееся государство, судорожно пытающееся сохранить влияние в регионе, не говоря уже о месте СССР в международной политике. Трое из четверых российских граждан в 1992 году принимали крах Советского Союза как свершившийся факт; двое из троих об этом сожалели [971] . Когда разрыв стал окончательным, это только ухудшило политический имидж Ельцина. «Я был убежден, — пишет он, — что России нужно избавиться от своей имперской миссии». Новому государству, коим стала Россия, «нужна и более сильная, жесткая… политика, чтобы окончательно не потерять свое значение, свой авторитет». Но утвердить авторитет в постсоветском пространстве не удавалось. Ельцин сам оплакивал рану, нанесенную низложенной правящей нации прямо в сердце: «Мы [россияне] вроде как стыдимся того, что такие большие и бестолковые, не знаем, куда себя деть. Нас мучает какое-то ощущение пустоты» [972] . Если окончание холодной войны и крах Советского Союза сделали США единственной сверхдержавой, то Россия оказалась единственной бывшей сверхдержавой. Одна страна получила комплекс превосходства, другая страдала от комплекса неполноценности, лекарства от которого не было.

971

Beissinger M. R. Nationalist Mobilization and the Collapse of the Soviet State. Cambridge: Cambridge University Press, 2002. Р. 440–441; цит. по: Wyman M. Public Opinion in Postcommunist Russia. N. Y.: St. Martin’s, 1997. P. 166–167.

972

Ельцин Б. Записки президента. С. 153, 394. Хотя Ельцин никогда не говорил о том, что тоскует по СССР, его жена в 1997 году сказала: «У меня, как у всех, тоже ностальгия по Советскому Союзу, как по большой семье, когда мы были все вместе. А сейчас внезапно вроде бы разбежались. Мои институтские друзья теперь живут за границей — в Минске, на Украине, в Казахстане». Интервью 1 марта 1997 для «Эха Москвы»: http://www.echo.msk.ru/guests/1775.

Ельцин не преувеличивал, когда говорил, что над Россией и бывшим СССР в первой половине 1990-х годов «висела тень смуты, гражданской войны» [973] . Горбачева справедливо продолжают хвалить за самоотречение и предотвращение кровопролития. Ельцин заслуживает большего признания, но не всегда его получает. Скорый распад страны после беловежских договоренностей был во много раз предпочтительнее попыток спасти единое государство путем насилия. В России Ельцин сумел сдержать реваншизм, шовинизм и ностальгию по Советскому Союзу. В «ближнем зарубежье» ему удалось прийти к пониманию с большинством бывших советских республик: он вернул на родину располагавшиеся на их территории войска, не предпринимал попытки использовать русское население как пятую колонну и поддержал экономику этих стран, поставляя им нефть и газ по сниженным ценам. Самыми взрывоопасными вопросами в регионе были вопросы о территориях, расположенных за пределами России и заселенных преимущественно русскими и русскоязычными. В этот список попали северные районы Казахстана, Приднестровье и на Украине Донбасс, Крым и Одесса. Ельцин никогда не предъявлял претензий на эти территории. Миротворческая деятельность российских военных в трех непрочных государствах (Молдове, Грузии и Таджикистане) граничила с вмешательством во внутренние дела и покровительством промосковски настроенным регионам, но это было скорее исключение, лишь подтверждавшее правило.

973

Ельцин Б. Президентский марафон. М.: АСТ, 2000. С. 62.

Вспомним о Югославии — еще одной коммунистической многонациональной федерации. События там показались бы школьным пикником в сравнении с пожаром, который мог разгореться в центре Евразии, если бы русские взяли на себя роль сербских националистов и ксенофобов, а Ельцин стал вторым Слободаном Милошевичем. Русских было в пятнадцать раз больше, чем сербов, а война русских против нерусских в бывшем СССР или всех против всех вспыхнула бы на территории, превышающей по площади Южную Америку, где находились миллионы солдат, тысячи единиц атомного оружия (значительная часть которой изначально находилась не под контролем Москвы), и тысячи тонн ядерных материалов [974] . Министр иностранных дел России Андрей Козырев, который занимал этот пост с 1990 по 1996 год, хорошо знал обстановку на Балканах и не раз обсуждал с Ельциным возможность реализации в России югославского сценария. Похожие разговоры вел с президентом и Гайдар, который в детстве жил в Белграде и окончил там среднюю школу [975] . На память для сравнения приходили также разделение стран и гражданские войны на Индийском полуострове, в Северной Африке и Индокитае. Историк Стивен Коткин без преувеличения пишет о том, чего смог избежать Ельцин: «Деколонизация заморских территорий Западной Европы была жестокой и кровавой. Распад советской империи… мог стать гораздо более кровопролитным и даже привести к концу света», который наступил бы в результате термоядерного всесожжения [976] .

974

71 % от 11 тысяч советских стратегических боеголовок базировалось в России, 16 % на Украине, 12 % в Казахстане и 1 % в Беларуси. Россия полностью контролировала стратегические боеголовки на подводных лодках, но лишь 62 % ракетных боеголовок и 24 % боеголовок воздушного базирования. См.: Гайдар Е. Гибель империи: уроки для современной России. М.: РОССПЕН, 2006. С. 421–422.

975

Первое интервью автора с Андреем Козыревым, 19 января 2001, и второе интервью с Егором Гайдаром, 31 января 2002. Главный советник президента Клинтона по вопросам России и Евразии вспоминает, что Козырев был просто одержим положением в Югославии и опасался, что использование силы против сербов пробудит националистические настроения и приведет к власти «русского Милошевича». Talbott S. The Russia Hand: A Memoir of Presidential Diplomacy. N. Y.: Random House, 2002. Р. 73–74.

976

Kotkin S. Armageddon Averted: The Soviet Collapse, 1970–2000. Oxford: Oxford University Press, 2001. Р. 92.

К дипломатическим переговорам с мировыми державами выходец из Свердловска поначалу оказался удручающе не подготовлен. Козырев сообщил главам США и западноевропейских стран, что отношения с Ельциным нужно перевести на личный уровень и обращаться к его лучшим инстинктам [977] . Ельцин пристрастился называть иностранных лидеров по имени, часто добавляя «мой друг» (мой друг Джордж, мой друг Билл, мой друг Гельмут), что было не так-то легко для флегматичного русского мужчины. Дружба с послом США в России в 1991–1992 годах Робертом С. Страусом помогла Ельцину разобраться в отношениях с Соединенными Штатами [978] . Ельцин учился быстро. Во время своего первого официального визита в Вашингтон на совместном заседании американского конгресса 17 июня 1992 года он фразами Рональда Рейгана сказал, что Россия «сделала свой окончательный выбор в пользу цивилизованного образа жизни, здравого смысла и универсальных человеческих ценностей… Коммунизм не имеет человеческого лица. Свобода и коммунизм несовместимы». Упомянув о достигнутом между ним и Бушем соглашении о сокращении ядерных вооружений к 2000 году, Ельцин прямо сказал американцам, что в успехе его «большого скачка наружу» заинтересована не только Россия, но и Запад: «Сегодня свободу Америки защищают в России. Если реформы провалятся, это обойдется в сотни миллиардов» [979] .

977

Первое интервью А. Козырева.

978

Посол Страусс дал неформальный отзыв на проект обращения Ельцина к конгрессу. Ельцин спросил, будут ли члены конгресса обращаться к нему с вопросами, и с облегчением узнал, что такие вопросы к иностранным гостям не предусмотрены. Интервью автора со Страуссом и Джеймсом Ф. Коллинзом, оба 9 января 2006. Коллинз был первым заместителем Страусса в посольстве.

979

Russian President’s Address to Joint Session of Congress // The Washington Post. 1992. June 18. Ричард Никсон, всегда относившийся к Ельцину с восхищением, смотрел выступление по телевизору. «Когда Никсону казалось, что высказывания Ельцина вызывают недостаточно энтузиазма, он возмущенно кричал на телевизор, обращаясь к конгрессу: „Аплодируйте же, ослы!“» Цит. по: Crowley M. Nixon in Winter. N. Y.: Random House, 1998. Р. 97.

Надежда на прочное сотрудничество с западными правительствами и институтами и поддержку посткоммунистического Российского государства извне оказалась эфемерной. В 1991–1992 годах, когда проходила реформа цен и уровень жизни падал, ни Соединенные Штаты, ни Евросоюз, ни страны «Большой семерки» и не подумали простить России ее внешний долг — наследие режима, который реформаторы пытались похоронить в прошлом. Бремя внешнего долга, опустившееся на Россию, вполне сопоставимо с бременем репараций Первой мировой войны, возложенным на Веймарскую Германию [980] . Американский Акт в поддержку свободы, принятый в октябре 1992 года, предусматривал выделение около 400 млн долларов на техническую и гуманитарную помощь всем постсоветским государствам — капля в море, если учесть масштабы реальной потребности. При президенте Клинтоне американская двусторонняя помощь составила 2 580 500 000 долларов. Две трети этой суммы были потрачены в 1994 году, и при отсутствии этнического лобби, которое отстаивало бы интересы России, российская доля сократилась с 60 % в 1994 году до менее 20 % в 1999 году [981] . С 1993 по 1999 год американская помощь составила 2,5 доллара в год на каждого россиянина. Это около 1 % американского оборонного бюджета на 1996 году или четверть стоимости одного авианосца класса «Нимиц». И это в период, когда исчезновение советской угрозы позволило Америке сократить численность армии на 30 %! Причем деньги поступали в первую очередь американским подрядчикам, а не россиянам и российским организациям. Многосторонняя помощь, оказываемая через Всемирный банк и Международный валютный фонд, в который Россия вступила в июне 1992 года, была больше, но пришла с опозданием; к тому же поступала она в виде кредитов, а их нужно было возвращать. «Несмотря на просьбы о помощи от радикальных реформаторов, цели которых можно было только одобрить… Фонд медлил и выделял скромную поддержку на весьма жестких условиях» [982] . Билл Клинтон образно сравнил эти усилия с «сорокаваттной лампочкой в чертовски темной комнате» [983] . В рамках программы «Совместное уменьшение угрозы», спонсируемой сенатором-демократом Сэмом Нанном и сенатором-республиканцем Ричардом Лугаром, были выделены средства на прекращение эксплуатации ядерных арсеналов на Украине, в Беларуси и Казахстане и на повышение общей безопасности. Как по российским оценкам, так и по моим, эти выгоды меркнут перед ущербом, нанесенным политикой механического расширения военного альянса НАТО на восток и включения в него бывших советских республик и стран, зависевших от России, но не самой России.

980

Ferguson N., Granville B. Weimar on the Volga: Causes and Consequences of Inflation in 1990s Russia Compared with 1920s Germany // Journal of Economic History. № 60 (December 2000). P. 1061–1087.

981

Goldgeier J. M., McFaul M. Power and Purpose: U. S. Policy toward Russia after the Cold War. Washington, D. C.: Brookings, 2003. P. 94.

982

Gould-Davies N., Woods N. Russia and the IMF // International Affairs. № 75 (January 1999). Р. 7–8. МВФ выделил в помощь России в июле 1992 года 1 млрд. долларов, в июне 1993 года — 3 млрд, в апреле 1995 года — 6,8 млрд.

983

Talbott S. Russia Hand. Р. 286. Клинтон сказал это американским правительственным чиновникам во время перелета в Россию в ночь с 31 августа на 1 сентября 1998 года.

В 1992 году в Кемп-Дэвиде Ельцин нажимал на президента Буша, пытаясь убедить его назвать в общем коммюнике Россию и США «союзниками». Буш отказался. На тот момент предполагалось, что достаточно будет «переходной риторики» о «дружбе и партнерстве» [984] . Идиомы переходного периода сохранялись, даже когда новая волна политики сдерживания заставила Ельцина занять оборонительную позицию. Западные правительства не считали помощь преобразованиям в России своей приоритетной задачей и даже не пытались найти для России нишу в новой схеме безопасности Европы и Азии. Со своей стороны, Ельцин не раз говорил о том, что российская политика должна быть такой же самостоятельной, как и жизнь российских граждан. В 1991–1992 годах, когда потребность в снижении долговых обязательств была особенно сильной, он не стал обращаться с соответствующей просьбой. Встречаясь в июне 1992 года с Клинтоном, когда тот баллотировался на пост президента, Ельцин подчеркнул, что Россия — «великая держава», которая не собирается «просить милостыню». Встретившись с ним в Ванкувере в апреле 1993 года, уже после того, как Клинтон стал президентом, Ельцин сам заговорил о внешней помощи, «но не очень большой», поскольку крупномасштабные субсидии подставили бы его под огонь критики за то, что он делает Россию зависимой от других стран [985] . В этот период он неоднократно упоминал о том, что Россия может когда-нибудь присоединиться к НАТО, хотя его правительство никогда не формулировало такой цели публично. В январе 1994 года Ельцин говорил Клинтону о том, что постсоветские государства должны войти в НАТО всем блоком, после периода акклиматизации; то же он повторил репортерам в августе. К декабрю этого года, когда Вашингтон и альянс начали рассмотрение потенциальных новых членов, Ельцин сообщил вице-президенту Элу Гору, что Россия никогда не войдет в этот альянс, поскольку страна «очень, очень большая», а НАТО — организация «довольно маленькая». «Ельцин поставил Гора в неудобное положение, пытаясь убедить его в том, что Россия когда-нибудь действительно может стать членом НАТО» [986] . Позже такие разговоры возникали редко и никак не перекликались с принимаемыми решениями.

984

Goldgeier J. M., McFaul M. Power and Purpose. P. 54.

985

Talbott S. Russia Hand. P. 32, 63.

986

Там же. С. 115, 145.

Большинство посткоммунистических стран Европы больше стремилось вступить в Евросоюз, чем в НАТО. Но для России и ее лидера путь туда тоже был закрыт. В Брюсселе считали, что Россия «слишком большая, слишком сложная и слишком отсталая, чтобы стать членом Евросоюза» [987] . Попытки Ельцина договориться о плодотворном взаимодействии сторон увенчались лишь соглашением о сотрудничестве на ближайшие десять лет, подписанным в июне 1994 года в венецианской крепости на острове Корфу; более тесного сотрудничества добиться не удалось. Хотя Россия подала прошение о вступлении в Совет Европы (организацию по защите прав человека и обеспечению верховенства закона) и в феврале 1996 года была принята в саму организацию и в ее парламентскую ассамблею, Ельцин не представлял себе, как внедриться в более динамичный и жесткий Евросоюз [988] .

987

Dale R. Clinton’s Preposterous Suggestion // http://www.iht.com/articles/2000/06/09/think.2.t_0.php.

988

Россия подала заявление о приеме в Совет Европы в мае 1992 года. В мае 1998 года она ратифицировала Конвенцию о защите прав человека и основных свобод, а также протокол о запрете пыток, и признала право своих граждан обращаться в Европейский суд по правам человека в Страсбурге. Сегодня россияне подают больше исков, чем представители любых других стран. Чтобы соответствовать европейским нормам, в 1996 году Ельцин ввел мораторий на смертную казнь, а в июне 1999 года отменил 713 смертных приговоров. Три постсоветских государства (Эстония, Латвия и Литва) вступили в Евросоюз в 2004 году, еще семь посткоммунистических стран Восточной Европы вступили в ЕС в 2004 и 2007 годах.

С точки зрения внутренней политики воцарившаяся в постсоветском пространстве энтропия представляла наибольшую угрозу в сфере отношений между Центром и периферией, ставших тем самым рифом, о который разбился корабль советской империи. Борьба между Россией и советским руководством породила аналогичные настроения в автономиях и областях РСФСР; особенно остро вопрос встал в автономных республиках, где имелись «титульные» национальности. В этнофедералистской коммунистической системе они пользовались некоторыми привилегиями, а теперь стали смертельной угрозой единству посткоммунистической России. Заявление Ельцина в Казани о том, что республики могут брать себе столько суверенитета, «сколько [смогут] проглотить», было проявлением его склонности к децентрализации. В российско-советском контексте это был удар по Горбачеву, в самой же России такой подход стал попыткой остановить огонь огнем и удержать национальные меньшинства в рамках сохранившегося государства. Заигрывая с просвещенным национальным самосознанием, Ельцин к тому же считал, что нельзя не учитывать геополитических реалий. Земли союзных республик находились за пределами российской территории, но, как он сказал в 1990 году в Казанском университете: «Вы [татары] находитесь в центре России — об этом нужно думать» [989] . Во время той же поездки, как сообщала американская разведка, «Ельцин в частных беседах предупредил местных лидеров, чтобы в своих требованиях автономии они не заходили слишком далеко» [990] .

989

Литвин А. Л. Ельцины в Казани. Казань: Айбат, 2004. С. 71.

990

CIA, Directorate of Intelligence, The Politics of Russian Nationalisms // SOV 91–10044, October 1991, р. 13; рассекреченный вариант на сайте: http://www.foia.cia.gov.browse_docs.asp?

Немедленным следствием принятия декларации суверенитета РСФСР и наставлений, высказанных в Казани, стали выступления национальных меньшинств. Между принятием резолюции российского парламента 12 июня 1990 года и речью в Казани 5 августа о своем суверенитете успела объявить только Северная Осетия. За два следующих месяца после 5 августа сравнимые резолюции приняли Татарстан и пять других российских республик; через два месяца так же поступили еще десять автономий, в том числе и Башкортостан; четыре оставшиеся республики приняли декларации о суверенитете в период с декабря 1990 по июль 1991 года [991] . Многие центристы и консерваторы уступали под давлением националистических движений. В Татарстане, например, лидер республики Минтимер Шаймиев, бывший первый секретарь Татарского обкома КПСС, в конце 1980-х годов боролся с протеже Егора Лигачева, но в 1991 году поддержал августовский путч против Горбачева и только после поражения путчистов переключился полностью на татарскую тему [992] . До этого радикалы из движения «Иттифак» добивались, чтобы Татарстан стал шестнадцатой союзной республикой СССР, как того с 1920-х годов требовали националисты; после августа 1991 года они захотели полной независимости и почти каждый день проводили в Казани демонстрации [993] .

991

До 1991 года насчитывалось 16 республик, после чего четырем «автономным областям» изменили статус, а Чечено-Ингушская республика разделилась на две части, таким образом возникла 21 республика. 1 автономная область и 10 «автономных округов» после перестановки остались в более низком статусе; 3 из 11 проголосовали за суверенитет. Процесс хорошо описан в книге: Kahn J. Federalism, Democratization, and the Rule of Law in Russia. Oxford: Oxford University Press, 2002. Р. 102–123.

992

Giuliano E. Secessionism from the Bottom Up: Democratization, Nationalism, and Local Accountability in the Russian Transition // World Politics. № 58 (January 2006). С. 295; Ахметов Р. Проводы // http://tatpolit.ru/category/zvezda/2007–05–04/285.

993

См.: Gorenburg D. Minority Ethnic Mobilization in the Russian Federation. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 125. Во время октябрьской сессии Верховного Совета Татарстана в протестах приняли участие не меньше 20 тысяч человек, число пострадавших в стычках с милицией превысило 50. С 1987 по 1993 год в Татарстане прошло 142 националистических митинга.

В такой изменчивой обстановке ничто не могло гарантированно предохранить Россию от болезни, погубившей Советский Союз. Многие регионы, входившие в ее состав, по размерам были вполне сопоставимы с небольшими союзными республиками, которые в 1991 году получили независимость. Как в том же году написал Александр Ципко, «трудно доказать осетинам или чеченцам, что у них меньше прав на Горское независимое государство, чем у молдаван, которые сами, спасаясь от турок, пришли в Россию». Молдова, расположенная между Украиной и Румынией, без труда отделилась от СССР. Глядя на то, как области, населенные русскими, требовали равноправия с национальными автономиями, Ципко констатировал, что эта лихорадка заразна: Ельцина «ожидает судьба Горбачева или английской королевы, которая ничем не правит». Если советская федерация не будет спасена (а скоро выяснилось, что это невозможно), единственным выходом для российского лидера, по мнению Ципко, было восстановление централизации и ослабление или разворот демократизации страны: «В условиях продолжающегося самораспада очень скоро маятник общественных настроений качнется в другую сторону, и под обстрелом на этот раз окажутся сами демократы» [994] .

994

Ципко А. Драма российского выбора // Известия. 1991. 1 октября. Четыре национальные республики России и 29 других ее территорий по численности населения были больше Эстонии, отделение которой от СССР Ельцин признал в августе 1991 года.

В 1990 году Ельцин приступил к работе над «федеративным договором», родственным по духу так и не осуществившемуся союзному договору СССР; документ должны были подписать все российские регионы. Переговоры активизировались осенью 1991 года, интересы федерального правительства по поручению президента был назначен защищать Геннадий Бурбулис. 30 марта 1992 года в Москве были составлены три текста: для 21 республики, 57 неэтнических территорий (преимущественно областей) и 11 более мелких образований. Ельцин считал, что договор символизирует собой «разумный баланс интересов». Он «положит конец засилью… московской бюрократии» и в то же время «защитит Россию от хаоса, безвластия и разгула местничества» [995] .

995

Горшков М. К., Журавлев В. В., Доброхотов Л. Н. Ельцин — Хасбулатов: единство, компромисс, борьба. М.: Терра, 1994. С. 130.