Ельцин
Шрифт:
Последний шанс для более решительных мер был упущен в 1993–1994 годах. Ельцин считал, что Министерство безопасности подвело его во время конфликта с парламентом (см. главу 11). Министр Виктор Баранников — некогда любимец президента, в августе 1993 года отправленный в отставку за нарушение этических норм, — присоединился к антиельцинским кругам и возглавил теневое министерство безопасности во «временном правительстве» Александра Руцкого. 4 октября 1993 года сотрудники службы безопасности, которыми теперь командовал Николай Голушко, позволили десяткам депутатов и их вооруженным сторонникам уйти через подземные туннели [946] . В декабре Ельцин заменил Голушко бывшим парламентарием Сергеем Степашиным и выпустил заявление, в котором назвал все перемены в бывшем КГБ носившими «внешний, косметический характер» без какой бы то ни было «стратегической концепции» [947] . Комиссию по расследованию деятельности служб безопасности возглавил Олег Лобов, а одним из ее членов стал политзаключенный брежневских времен Сергей Ковалев. Ковалев просил предоставить ему список офицеров, которые в прошлом следили за диссидентами, но так его и не получил. Лобов «сказал, что Борис Николаевич не имеет в виду никаких радикальных перемен… что мы не можем лишаться профессионалов» [948] . Сокращение штата в ФСК к середине 1994 года прекратилось, и процесс пошел в обратную сторону. Ельцин снова вернулся к уверенности, что достаточно раздробить службу безопасности — заменить левиафана многоголовой гидрой, — ограничить службу надзора, установить демократический контроль, им самим же в качестве главы государства и осуществляемый, и не будить лихо, пока оно спит. Братство действующих и отставных офицеров КГБ, вне зависимости от рода их занятий, будь то слежка, иностранная разведка или бизнес, продолжало свое существование. Только выйдя на пенсию, Ельцин признался Александру Яковлеву в том, что «он тут не все додумал» и потратил много усилий на то, чтобы изменить систему
946
Коржаков А. Борис Ельцин: от рассвета до заката. М.: Интербук, 1997. С. 175; Александр Коржаков, интервью с автором, 28 января 2002.
947
Указ № 2233, 21 декабря 1993 // Российская газета. 1993. 24 декабря.
948
Сергей Ковалев, интервью с автором, 21 января 2001.
949
Второе интервью А. Яковлева.
Последним внутренним барьером Ельцина была его неготовность «продать» российскому обществу общий курс реформ. На самом деле ему просто не хватило способностей, необходимых для того, чтобы заниматься идеологической работой с населением. К 1991 году он окончательно отказался от публичных выступлений в качестве партийного босса ради вечеров вопросов и ответов, острых интервью, массовых митингов и парламентских запросов. В литературе и устных выступлениях он ценил краткость и любил вытащить из кармана заготовленный текст речи и швырнуть скомканный листок в мусорную корзину. В девяти случаях из десяти это был спектакль: Ельцин или знал текст наизусть и мог произнести его без бумажки, или у него имелся запасной вариант, который он потом и читал. Но в роли президента ему нужно было обращаться к нации в целом, а не просто к собравшейся аудитории, и совмещать в себе качества эффективного продавца с достоинством главы государства. Это означало общение с людьми с помощью средств массовой информации, к которым россияне в советские времена утратили доверие. Эту роль он исполнял без всякого рвения. Он был не против делать что-то перед телевизионными камерами — ему не нравилось позировать [950] . Недовольно ворча, он отдавался в руки гримеров и парикмахеров (кстати, парикмахера он унаследовал от Горбачева), читал текст с телесуфлера. Он тщательно отрабатывал свои речи со спичрайтерами, всегда предпочитал лаконичность, бодрые фразы и эффектные паузы; они работали с ним над его произношением, над искоренением уральских провинциальных речевых особенностей — например, его раскатистого «р», просторечных выражений вроде «шта» вместо «что» и проглатывания «е», из-за чего «понимаешь» превращалось в «понимаш» [951] .
950
«Сниматься для меня — тяжкий труд. Как и вообще любое регламентированное, подневольное поведение. Здесь с меня сходит, как говорят, семь потов, и сам на себя я смотреть на телеэкране страшно не люблю». Цит. по: Ельцин Б. Записки президента. С. 37. В Свердловске до 1985 года Ельцин блистал на телеэкране, когда делал что-нибудь конкретное, например отвечал на письма граждан.
951
Источник: интервью бывших сотрудников Ельцина. По общему положению см. также: Ильин А. Л. Отзвук слова: из опыта работы спичрайтеров первого Президента России. М.: Николо М, 1999.
Недостаток Ельцина как защитника и пропагандиста реформ был не в том, что он выбрал неверный подход в какой-то одной ситуации, когда такая защита была необходима, а в том, что уровень и успешность его усилий менялись от раза к разу. Он не предложил никакого броского названия для обозначения конечной цели своих радикальных реформ, такого, как, например, «Новый курс» или «Великое общество». Он никогда глубоко не разбирался в том, как соотносятся между собой экономическая, социальная и политическая грани реорганизации России. Ельцин не хотел заниматься этим сам, но, по словам Сергея Филатова, сменившего на посту руководителя администрации президента Юрия Петрова, «очень ревностно относился, когда это делали другие» [952] .
952
Филатов С. Совершенно несекретно. М.: ВАГРИУС, 2000. С. 103.
Нежелание Ельцина продвигать ельцинизм происходило от нелюбви к поучительным речам и от убеждения в том, что пустые обещания уже наскучили населению, по горло сытому выступлениями лидеров советских времен и горбачевской перестройки [953] . По воспоминаниям Валентины Ланцевой, которая была первой помощницей Ельцина по связям с общественностью, поначалу краткость была вполне уместна: «Рядом с многословным… Горбачевым Борис Николаевич… ближе был к народу вот этой своей неуклюжестью, медвежестью. Он… мог ответить только одним словом — да или нет. И это было очень важно для народа» [954] . Но когда советская власть пала, россияне захотели убедиться в том, что их жертвы были не напрасны, и получить ориентиры для продвижения вперед. И Ельцин оказался не лучшим претендентом на эту роль. Когда на встрече в Кремле в 1994 году Мариэтта Чудакова посоветовала ему каждые две недели выступать по телевидению, Ельцин схватился за челюсть, словно у него разболелись зубы [955] . Марк Захаров, который тоже присутствовал на той встрече, говорил об угрозе идейного и информационного вакуума, открывающего возможности для политических фанатиков и шарлатанов. Ельцин же ответил, что любой системный маркетинговый план станет новым перепевом тоталитаристского промывания мозгов: «Что же вы предлагаете нам, как при Геббельсе, министерство пропаганды теперь вводить, что ли?» [956] В мемуарах 1994 и 2000 годов Ельцин защищал свое неприятие любой идеи «сияющей вершины, до которой нужно дойти». Напыщенность, по его мнению, была ни к чему. «Не нужна пропаганда новой жизни. Новая жизнь сама собой убедит людей в том, что она уже есть» [957] .
953
Велеречивость Горбачева напоминала Ельцину Льва Толстого, монументальные романы которого он так не хотел читать в березниковской школе. Ельцин, второе интервью с автором, 9 февраля 2002.
954
Валентина Ланцева, интервью с автором, 9 июля 2001.
955
Мариэтта Чудакова, интервью с автором, 14 апреля 2003.
956
Марк Захаров, интервью с автором, 4 июня 2002. Егор Гайдар имел аналогичную беседу с Ельциным весной 1992 года, в ходе которой предложил создать новое подразделение для пропаганды реформ. «Егор Тимурович, — сказал Ельцин, — вы хотите мне предложить воссоздать Отдел пропаганды ЦК КПСС. Так вот, при мне этого не будет». Цит. по: Мороз О. Как Борис Ельцин выбирал себе преемника // Известия. 2006. 7 июля.
957
Ельцин Б. Записки президента. С. 397; Он же. Президентский марафон. С. 63 (курсив добавлен).
Отчасти инстинктивные, отчасти почерпнутые из советского прошлого, эти действия были равносильны выплескиванию ребенка вместе с водой. Защита посткоммунистических реформ угрожала эксцессами не в большей степени, чем упразднение КГБ могло подорвать государство. Сравнительный опыт убедительно свидетельствует, что политическая трибуна находит себе применение и при демократии, не только при тирании. В свободном государстве красноречие лидеров может склонить общественное мнение в пользу правительственных программ, сформировать общественную сферу и ограничить разброс голосов избирателей [958] . Отказавшись от пропаганды, Ельцин не смог сделать свою тихую революцию привлекательной для получившего политические права населения и вдохнуть жизнь в дискуссию о том, куда должна двигаться Россия на своем долгом пути.
958
Множество исследований установили политическую значимость риторики американских президентов, однако что имеет большую важность — миф или суть, — по-прежнему остается спорным вопросом. См.: Tulis J. K. The Rhetorical Presidency. Princeton: Princeton University Press, 1987; Speaking to the People: The Rhetorical Presidency in Historical Perspective / Ed. R. J. Ellis. Amherst: University of Massachusetts Press, 1998; Parry-Giles S. J. The Rhetorical Presidency, Propaganda, and the Cold War, 1945–1955. Westport, Conn.: Praeger, 2002.
Глава 11
Раскол и объединение
Став лидером страны, Ельцин был намерен сосредоточиться на экономике и к правительственным структурам отнесся с нарочитым пренебрежением. Впоследствии он называл такое поведение неправильным: «Да, наверное, я ошибся, выбрав главным направлением наступление на экономическом фронте, оставив для вечных компромиссов, для политических игр поле государственного устройства». Это подвергло риску само осуществление экономической программы: «не подкрепленные политически, реформы Гайдара повисли в воздухе…» [959] .
Скоро Ельцин пересмотрел свою позицию: чтобы использовать государство в своих целях, его нужно объединить, причем так, чтобы не другие, а именно он получил возможность направлять события в нужное русло [960] .959
Ельцин Б. Записки президента. М.: Огонек, 1994. С. 166–167.
960
Как говорит один эксперт, конституционная политика связана с соединением всех составных частей государства или будущего государства, с сохранением или удержанием этого единства. Третий путь наиболее справедлив в отношении ельцинской России. См.: Stepan A. Russian Federalism in Comparative Perspective // Post-Soviet Affairs. № 16 (April — June 2000. Р. 133–176.
Конституционные возможности, открывавшиеся перед ним в 1991 году, оптимизма не внушали. Попытка переустройства российских институтов в момент, когда Россия разбиралась с советским наследием, многими была бы сочтена неуместной и провоцирующей раздоры. Среди тех, кто выступал решительно против, был Егор Гайдар. Если бы он взялся за этот узел проблем, Ельцину пришлось бы столкнуться с другими представителями власти — в том числе со Съездом народных депутатов, где рассчитывать на поддержку не приходилось. Даже если бы он каким-то образом инициировал новые парламентские выборы, то избиратели, как он признавал позднее, вполне могли и не выбрать «других, „хороших“, депутатов» [961] .
961
Ельцин Б. Записки президента. С. 165.
Советский рефлекс подсказывал, что решение практически любой человеческой проблемы можно поручить государству. Либеральный подход, сторонниками которого были молодые реформаторы, западные державы и организации, к чьим советам Ельцин прислушивался, предполагал, что решения должны лежать вне сферы деятельности государственных органов. Если бы Ельцин действовал строго в этом направлении, то логично было бы раздробить посткоммунистическую государственную структуру, чтобы она не мешала проявляться силам гражданского общества. С учетом размеров бюрократического аппарата, можно сказать, что это не было достигнуто, поскольку количество сотрудников в федеральных, региональных и муниципальных органах управления в России с 1992 по 2000 год увеличилось почти на 10 % (с 2 682 000 до 2 934 000 человек) [962] . Но эти цифры не учитывают огромное количество хозяйственников, которые после рыночных реформ больше не считались государственными служащими. Шокотерапия и либерализация цен ослабили административную и правовую власть бюрократического аппарата над российским обществом. А приватизация, от ваучеров 1992–1994 годов до залоговых аукционов 1995–1997 годов, ослабила монополию государства на ресурсы страны [963] . Ельцин поддерживал практически все подобные шаги и считал, что после окончания реформы во владении государства останутся только электро- и атомная энергетика, военно-промышленный комплекс и железные дороги [964] . На залоговых аукционах, первый из которых был проведен по указу № 478 от 11 мая 1995 года, правительство передало в управление частным банкам 12 крупных и дорогостоящих объектов собственности, преимущественно в области добычи нефти и полезных ископаемых, взамен получив от банков условно-безвозвратные займы. Банкам было разрешено проводить аукционы, в ходе которых они сами могли сделать ставку на акции, размещенные у них в виде обеспечения кредитов. Победителями на аукционах становились сами акционеры или аффилированные фирмы — потрясающий пример использования собственного положения в корыстных целях. Право собственности на государственные акции было перераспределено год спустя [965] .
962
См.: Albats Y. Bureaucrats and the Russian Transition: The Politics of Accommodation, 1991–2003 // Ph.D. diss., Harvard University, 2004. Р. 93.
963
Обзор см.: Barnes A. Owning Russia: The Struggle over Factories, Farms, and Power. Ithaca: Cornell University Press, 2006.
964
Б. Ельцин, третье интервью с автором, 12 сентября 2002.
965
О процессе аукциона см.: Freeland C. Sale of the Century: Russia’s Wild Ride from Communism to Capitalism. Toronto: Doubleday, 2000. Сhap. 8; Hoffman D. E. The Oligarchs: Wealth and Power in the New Russia. N. Y.: PublicAffairs, 2002. Сhaps. 12, 13.
Сокращение полномочий государственного аппарата, хотя и было желательным, порождало множество проблем. Главной из них была неясность в разделении общественной и частной сфер, а также в вопросе об ответственности за то, чтобы государство окончательно не развалилось на части. Сместившиеся границы дали гражданам новые возможности. Потребительство и материальное благополучие — запретный плод при коммунизме — теперь всячески приветствовались, но грань, отделяющая законные желания от незаконной алчности, не была четко определена. Неуверенность в завтрашнем дне сужала временную перспективу и будила в чиновниках жадность; шанс набить собственный карман многим виделся как возможность защититься от туманного будущего. Как заметил язвительный Олег Попцов: «Когда же она [власть] скоротечна и в обществе бедном, вдруг лишившемся всякого гарантирующего начала, опасность использовать власть во имя своего безбедного существования за пределами короткого времени властвования возрастает стократно» [966] .
966
Попцов О. Хроника времен «Царя Бориса». М.: Совершенно секретно, 1995. С. 71.
Неотчетливость этих границ являлась лишь частью проблемы. Москва увлеченно имитировала иностранные модели, эта тенденция просачивалась за рамки политики. Иногда это проявлялось в мелочах — например, после того, как в феврале 1992 года, Ельцин увидел в Кемп-Дэвиде Джорджа Буша разъезжающим на электромобиле для гольфа, электромобили были приобретены и для резиденции «Барвиха-4». Но этим дело не ограничивалось. Склонность к подражанию и самообольщение подталкивали Ельцина и его соратников к институциональным нововведениям (президентство и вице-президентство, конституционный суд и т. п.), которые зачастую были недостаточно разработанными и не соответствовали моменту и окружающей обстановке. Как саркастически заметил сам Ельцин в «Записках президента», «возникали красивые структуры, красивые названия, за которыми ничего не стояло» [967] . Все это приводило к искажениям самой инфраструктуры государства. И тому появлялись все новые доказательства: удвоилось количество преступлений с применением насилия, — по этому показателю Россия приблизилась к таким странам, как Колумбия, Ямайка и Свазиленд; махровым цветом расцвела коррупция, особенно после приватизации; границы стали проницаемыми; граждане откровенно уклонялись от уплаты налогов, что приводило к росту бюджетного дефицита; была подкошена система социальной защиты; люди перестали доверять обесценившемуся в результате инфляции рублю и перешли на доллары, денежные суррогаты и бартер [968] . Армия — главная жемчужина в короне Русского государства со времен Ивана Грозного — сократилась с 2,75 млн человек в 1992 году до 1 млн в 1999 году; после вывода войск из Восточной Европы офицеры и рядовые ютились в палатках; денежное содержание многих членов офицерского корпуса систематически задерживалось [969] . А коммунистической партии, иерархический аппарат и массовое членство в которой поддерживали Советское государство на плаву, больше не было.
967
Ельцин Б. Записки президента. С. 168.
968
См.: Holmes S. What Russia Teaches Us Now: How Weak States Threaten Freedom // The American Prospect. № 33 (July — August 1997). Р. 30–39; Woodruff D. Money Unmade: Barter and the Fate of Russian Capitalism. Ithaca: Cornell University Press, 1999; Ruling Russia: Law, Crime, and Justice in a Changing Society / Ed. W. A. Pridemore. Lanham, Md.: Rowman and Littlefield, 2005; The State after Communism: Governance in the New Russia / Ed. T. J. Colton, S. Holmes. Lanham, Md.: Rowman and Littlefield, 2006.
969
Taylor B. D. Politics and the Russian Army: Civil-Military Relations, 1689–2000. Cambridge: Cambridge University Press, 2003. P. 307–309.
Внутри аппарата госуправления Ельцин столкнулся с ослаблением дисциплины и ответственности, свидетельством чему может служить история о двух министрах-реформаторах из первого кабинета, рассказанная им самим. Эдуард Днепров, министр образования, занявший свой пост в 1990 году, хотел изменить школьную программу и сумел что-то сделать, «благодаря тому, что успел проработать при „старом режиме“, когда начальства еще слушались». Андрей Воробьев стал министром здравоохранения в конце 1991 года, и к его аргументам в пользу частных клиник и врачей никто не прислушался: «У Воробьева сразу начался полный развал в его системе. Никто ничего не понимал и не хотел делать по одной простой причине — перестал работать аппарат министерства» [970] . Для бунтаря Ельцина главным было оставаться непреклонным «начальником для начальников». Но теперь послушание начальников всех уровней оказалось под вопросом.
970
Ельцин Б. Записки президента. С. 259–260.