Ешь. Молись. Разводись
Шрифт:
– Эта тридцать тысяч стоила… чёрт.
Тридцать тысяч? Он будет считать деньги?
Смотрю на этажерку с фигурками, которые раньше подбирала с такой любовью. Искала, торговалась, ездила по посёлкам и другим городам. В интернете шарила.
Я их любила эти фигурки.
А сейчас внутри пустота.
Смотрю на Олега.
Я и его любила.
Пустота.
Приехал, чтобы
Кровь у него идёт, рассёк лоб.
Наверное, точно надо «скорую». А что, если меня и правда привлекут?
Бред.
– Милана, дай хоть перекись…
Он садится на пол, ощупывая голову, видит кровь на пальцах.
Иду на кухню, прохожу мимо Олега без всяких эмоций, просто переступаю через него и иду дальше.
Так же как он переступил через меня.
На автомате открываю шкафчик, достаю аптечку, отдельно стоит средство антибактериальное, беру его и перекись тоже. Ею больнее.
Нет у меня никаких чувств.
Почему?
Мне раньше казалось, что это невозможно, что мы с Олегом настолько проросли друг в друга, что даже если расстанемся по какой-то причине – связь эта останется.
Видимо, причиной должна была быть не измена с юной балериной и не предательство.
Сажусь рядом. Салфеткой стираю кровь.
Ссадина копеечная, видимо просто попало в кровеносный сосуд.
Заливаю перекисью. Она шипит. Королькевич шипит тоже.
– Больно.
– Терпи казак, атаманом станешь.
Смотрим друг на друга. Я знаю, что он воспоминает тоже, что и я.
Это было уже у нас не раз и не два. Когда он получал какие-то мелкие травмы, где-то поранился, я обязательно занималась его лечением, промывала и перевязывала раны, он стонал, что у него болит, а я говорила, чтобы терпел.
Тогда мы были как-то невероятно близки.
Сейчас я даже представить не могу, что он когда-то меня целовал своими тонкими губами. Они у него тонкие, как я раньше не замечала? И широкий нос. Неприятный какой-то. И залысины. Когда-то он был красавчик. Может, для кого-то и сейчас.
Для Жанны.
Интересно, а что балерина говорит по поводу его возвращения в семью?
Возвращение блудного попугая.
Мне смешно. Внезапно так смешно, что я хохочу, и не могу остановиться.
Смех уже не простой, истерический. Олег меня ловит, сжимает за плечи, трясёт.
– Мила, Милана, успокойся! Милана! Мила!
Пытается прижаться ртом, холодным, слюнявым, змеиным каким-то…
Фу… опять мутит. Отталкиваю, сглатываю подступившую желчь.
Как жаль, что я точно не беременна.
– Милана, ты должна мне помочь. У нас же семья, сын, дочь, дети, мы с тобой…
–
Нет Олег никаких нас с тобой. И семьи нет. Хватит. И помогать тебе я не буду. Мы разводимся, ты забыл?– Всё можно отменить. Вернуть. Какой развод сейчас, ну, подумай? Вообще не к месту.
– Не к месту? А балерина твоя тоже так считает?
– Мил, ну, что ты…
– То есть, ты хотел вернуться ко мне, и потрахивать её, так?
– Нет, Мил. Я…Если бы не эти выборы…
Выборы, выборы, кандидаты пи-пи-пи… Снова вспоминаю Шнура.
Господи, как я устала.
– Уходи, Королькевич.
– Мил, ну куда я такой пойду? Я и водителя отпустил.
Да, и притащил чемодан и портплед с костюмом. Хорошо устроился.
Открываю дверь, вывожу чемодан в холл, портплед туда же.
– Что ты делаешь, Милана.
– Уходи.
– Не уйду, это моя квартира!
Хочет заставить уйти меня? Ну уж нет.
– Олег, давай по-хорошему, а? Уйди. Не заставляй меня принимать крайние меры.
– Какие меры? Любовнику пожалуешься, да? Кстати, ты понимаешь, что этим себе тоже репутацию попортила? Это всё будет учитываться на суде.
– Я в курсе, Королькевич, в курсе. Вставай, давай.
– Милана, я никуда не собираюсь уходить.
– Да?
Я стою подбоченившись. Понимаю, что реально не смогу его выпереть. Глаз цепляется за осколки статуэтки…
Подхожу к этажерке, беру какую-то крайнюю, небольшую, первую попавшуюся.
– Что?
Грохаю об пол.
– Милана, ты в разуме? Мне санитаров вызвать?
Беру вторую.
– Я буду бить их, Королькевич, пока ты не свалишь.
Грохаю.
– Стой, чумная.
Третья больше предыдущих, шум оглушительный.
– Ты дура? Это немецкая, коллекционная! Стой!
Еще одна.
Фарфор был мне так дорог. И Олегу. И сейчас для него эти фигурки дороже меня, дороже наших отношений.
А для меня они теперь почему-то символ лжи и притворства.
И жизни в этой лжи.
– Уйду я, уйду! Стой, хватит! Такси только дай вызову. Чёрт. Сука.
Могла ли я подумать еще лет пять назад, что любимый муж, которому я рубашки гладила и галстуки завязывала, обедами и ужинами кормила, помогала костюмы выбирать вот так меня назовёт сукой?
Нет.
А главное, я и подумать не могла, что мне будет настолько плевать. Плевать и всё.